Какие же средства будет иметь в своем распоряжении лицо, пожелавшее посвятить себя более углубленному исследованию прошлого нашего края, и насколько такие средства будут достаточными для разрешения тех вопросов, которые неминуемо должны встать перед исследователем? Другими словами, каково количество и качество тех материалов по истории Саратовского Поволжья, которыми мы располагаем в настоящее время. В мою задачу сейчас не входит подробный перечень таких материалов с исчерпывающей характеристикой их. Я не могу этого сделать с одной стороны потому, что такое перечисление заняло бы слишком много времени, с другой — потому, что наша местная историография находится еще в зачаточном состоянии и установление всего объема исторических материалов и критическое их освещение есть дело более или менее отдаленного будущего. Предварительно считаю необходимым, опять таки в самых общих чертах, наметить этапы, пройденные в деле собирания памятников местного прошлого и в изучении этого прошлого. Думаю, что это будет полезно хотя бы при установлении точек зрения на современное состояние местной Саратовской исторической науки и в определении тех требований, которые мы вправе предъявлять к работе, предлагаемой сейчас вниманию читателей.

Зарождение среди местного общества интереса к прошлому родного края дело,сравнительно, весьма недавнее. Такой интерес, прежде всего, предполагает достаточно высокий культурный уровень и проявление его находится в прямом отношении со степенью развития данного общества. Всего сто лет тому назад наш Саратов был, по уверению Грибоедова, глушью, пригодной лишь для ссылки туда на усмирение непокорных девиц. Только постепенно, с ростом населения и благосостояния, из серой массы саратовских обывателей начинают выделяться отдельные личности, проявляющие более высокие запросы, чем заботы лишь о материальных благах. Жизнь нашего саратовского общества пока почти совершенно нам неизвестна и мы не знаем, под какими духовными воздействиями слагалась его культурная физиономия и в какой степени отражались на нем течения русской общественной и умственной жизни. Как бы то ни было, до 30-х г. г. прошлого века мы не можем указать ни на одного саратовца, проявляющего хотя бы какой нибудь интерес к тому краю, среди которого он жил. Быть может, в широких народных массах существовали предания о былом. По крайней мере об этом позволительно догадываться по кое-каким намекам позднейшего происхождения. Но эта народная историческая словесность, повидимому, была слабо развита и не дошла до нашего времени.

Пионером в деле изучения прошлого нашего края по справедливости следует назвать скромного по своему общественному положению, но горячо преданного (хоть и любительски) науке Андр. Фил. Леопольдова (1800—1875). Сын дьячка с. Ртищева он прошел тяжелую школу жизни прежде чем в 1831 году попал на службу в Саратовскую полицию. Воспитанник Московского у-та по словесному факультету, он широко отзывался на все явления местной саратовской, а затем и самарской (по службе в Самаре) жизни. Его интересовало не только прошлое того края, где он жил, но и современное состояние; не только история или археология, но и этнография, сельское хозяйство, экономические вопросы и т. д. Выступив в печати в 1826 году с кратким статистическим обозрением Саратовского края, он до самой смерти не выпускал пера из рук и незадолго до кончины, в 1874 году, опубликовал небольшую брошюру — Исторический очерк Саратова и пугачевщины, написав в течение своей долгой жизни более 250 №№ самого разнообразного содержания, из которых многие имеют прямое или косвенное отношение и к местной истории.

Случай закинул в Саратов Леопольдова; благодаря такой же случайности почти одновременно с Леопольдовым на фоне серой саратовской жизни появилась и еще одна личность, много и плодотворно потрудившаяся на пользу исторического изучения Саратовского Поволжья. Я говорю о еп. Иакове Вечеркове, рукоположенном на саратовскую архиерейскую кафедру в 1832 году и правившем нашей епархией почти в течение 15 лет. Деятельность еп. Иакова была направлена, гл. обр., на собирание сырых материалов и пробуждение в среде подвластного ему духовенства интереса к старине. Но и сам он иногда выступал в печати; его перу принадлежит несколько статей исторического характера, хотя, впрочем, новейшая критика и сомневается в авторстве еп. Иакова.

Судьба продолжала благоприятствовать Леопольдову в том отношении, что с переводом в 1847 г. еп. Иакова в Н. Новгород он не остался одинок с своими, далекими от обывательщины, интересами. В том же 1847 году Саратов делается местом ссылки известного историка Н. И. Костомарова, который и прожил у нас безвыездно в течение целых 10 лет. Естественно, что Костомаров главное свое внимание обращал на разработку общих исторических вопросов, но попутно он интересовался и местным саратовским прошлым и его перу, напр., принадлежит очерк истории Саратовского края от присоединения его к русской державе до вступления на престол Николая I. Главная его заслуга состоит, однако, не в этом, а в том, что как редактор «Саратовских Губернских Ведомостей» он привлек к сотрудничеству и объединил много лиц из нарождающейся местной интеллигенции.

Младший современник Костомарова Д. Л. Мордовцев, воспитанник саратовской гимназии и петербургского у-та, начал свою историко-литературную деятельность с того, что в 1856 году был назначен начальником т. наз. газетного стола в саратовском губ. правлении. С небольшим перерывом, в течение 16 лет Д. Л. прожил безвыездно в Саратове и широко использует свое служебное положение в интересах исследования края. Даже и порвав впоследствии с Саратовом — Мордовцев не забывает его и некоторые из наиболее ценных исторических работ плодовитого писателя связаны с нашим краем. Д. Л-ч писал охотно и много и, насколько мне известно, полного списка его трудов еще не имеется. Среди них до 85 работ так или иначе относятся к нашему краю и в значительной степени посвящены историческим вопросам.

Деятельность таких лиц, как Леопольдов, еп. Иаков, Костомаров и Мордовцев, даже в те далекие времена, когда не было никакого простора для общественной работы, не могла не оказать влияния хотя бы на тот ограниченный круг, в котором эти лица вращались. Интерес к литературе вообще и в частности литературе исторической начинает все больше и больше проникать в широкие слои саратовского общества. Вместе с этим все сильнее начинают чувствоваться те неудобства, которые были связаны с таким кустарническим способом работы в одиночку. Начинает ощущаться, с одной стороны, потребность в объединении научных сил, а с другой — необходимость в подсобных средствах для правильной постановки работы. Мысль об этом мало по малу созревает среди небольшой группы лиц, с течением времени объединившихся под флагом статистического комитета, но практическое ее осуществление дело главным образом двоих саратовцев: А. И. Шахматова и А. Н. Минха.

А. И. Шахматов принадлежал к одному из немногих дворянских родов, в течение многих поколений, начиная с половины XVII-в, связанных с Саратовом и его краем. На занятия местной историей он натолкнулся случайно во время своих работ по генеалогии Шахматовых. Разбирал скачала свой обширный семейный архив, а затем производя поиски в архивах правительственных учреждений, он встретил там и сям множество любопытных подробностей из прошлого края. Это в конце концов заставило его со страстью отдаться изучению саратовской истории, но, начав слишком поздно, А. И. не успел сам опубликовать многого из своих работ.

Соратник его по организации у нас первого историко-археологического о-ва А. Н. Минх (1833—1912) не получил систематического школьного образования и кроме знания новых языков и некоторого навыка в рисовании ничего не вынес из пансиона некоего московского француза Стори, где пробыл несколько лет. Недостатки своего образования он всю жизнь усиленно пополнял чтением и общением с образованными людьми. Очень рано в нем проявились литературные наклонности, соединенные с горячей любовью к родному краю. Уже глубоким стариком, лишившись зрения и употребления ног, А. Н. до самой смерти не переставал работать в полюбившейся ему отрасли науки, оставив в наследство до сотни напечатанных работ, из которых некоторые очень солидны по объему, а также несколько статей, оставшихся в рукописях. Как я только что сказал, мысль об основании в Саратове исторического о-ва постепенно начала назревать по мере того, как сказывались неудобства, связанные с разрозненной работой в одиночку. Зародилась она в кружке, сплотившемся под флагом статистического комитета, и наиболее просвещенные губернаторы и предводители дворянства проявляли интерес к этой идее еще до 1880-х г. г.

Кружок этот, состоявший из небольшого числа лиц, исключительно местных помещиков, постепенно начал подготовительные работы по организации: понемногу собирались экспонаты для археологического музея, старинные рукописи и документы и т. д. В 1885 г. был, по образцу столичных ученых обществ, выработан устав, об утверждении которого и начал хлопотать А. И. Шахматов. Следуя тенденции того времени, правительственные сферы затормозили утверждение устава, воспользовавшись некоторыми формальными недочетами его, и в конце концов вместо общества истории, археологии и этнографии с очень широкими задачами было предложено учредить в Саратове ученую архивную комиссию. Т. к. никакого иного выбора не оставалось, то, волей—неволей пришлось согласиться на такое предложение, ибо комиссия, допуская в свой состав более обширный круг интересующихся стариной, чем статистический комитет, давала возможность легального объединения и не ограничивала свои задачи только архивными вопросами.

Со дня открытия у нас архивной комиссии, т. е.— с 12/ХII — 1886 г... начинается второй период в изучении истории местного края. С первого же года своего существования комиссия далеко вышла за пределы, указанные ей законом. Члены основатели ее, под идейным руководством А. Н. Минха, деятельно принялись за собирание не только письменных документов, но и всяких других памятников старины, проявляя вместе с тем интерес и к современным бытовым явлениям. По существу, если не по названию, комиссия очень скоро стала тем историко-археологическим обществом, о котором мечтали ее учредители. Я не намерен здесь распространяться о скорбной повести первых годов жизни к-ии. Желающие могут подробно ознакомиться с ее богатой грустными приключениями историей из капитальной работы по этому вопросу В. П. Соколова, составленной ко дню 25-ти летнего юбилея к-ии. Постараюсь лишь в немногих словах указать на то новое в деле изучения местной истории, что связано с существованием у нас ученой архивной комиссии.

Как легально существующее о-во, комиссия немедленно по открытии вступила в сношения с другими учеными учреждениями России и высшими учебными заведениями и уже через небольшой промежуток времени в ее распоряжении оказалась обширная и ценная библиотека, гл. обр., по вопросам историко-археологическим. Это обстоятельство не только облегчило работу ее членов, но и повлияло на привлечение новых. Пользуясь своими законными правами, к-ия энергично приступила к обследованию архивов и этим путем, а также путем отбора ценных дел из уничтожаемых бумаг, удалось вскоре же образовать довольно богатый исторический архив. Раскопками и другими средствами образовался при к-ии и обширный археологический музей. Весьма естественно, что первые шаги только что народившегося общества были направлены на собирание всякого рода сырых материалов, т.к. именно отсутствие подходящего материала для работ особенно остро чувствовалось в предшествующий период. Эта тенденция к накоплению материала с течением времени обратилась как бы в традицию, бережно хранимую и до сего дня. По разным соображениям члены к-ии не пытались давать работ обобщающего характера, пользуясь накопленным материалом, а в лучшем случае довольствовались небольшими статьями по частным вопросам и явлениям. Но зато в преследовании своей главной цели, т. е. в накоплении научного материала, к-ия сделала огромную работу, огромную даже по сравнению с 30-ти летним сроком ее деятельности. Ее б-ка, архив и музеи заключают в себе такую массу сокровищ, что для научной разработки их потребуются долгие годы упорной ученой работы. 30-тилетний период существования не мог не отразиться на физиономии к-ии. Эта физиономия постепенно менялась. Зависело такое явление не только от того, что одни естественным путем сходили с жизненной сцены, уступая место другим деятелям. Первоначальный состав ее носил ярко выраженный сословный характер. Члены основатели ее принадлежали к нотаблям города и в дальнейшем члены рекрутировались почти исключительно из среды поместного дворянства и высших членов администрации. Только с начала текущего столетия мало помалу в нее стал проникать и другой элемент, на первых порах в виде едва терпимых одиночных лиц, а затем все сильнее. т. что к началу революции наша комиссия по составу своему была наиболее демократичным из всех Саратовских обществ. Вместе с изменением состава стала ощущаться потребность и в изменении метода работы.

Члены старшего поколения в большинстве были только любителями, не специализировавшимися ни в одной из областей, прикосновенных к истории. Обычно их интересовало все, в более или менее равной степени. Одно и то же лицо с одинаковой готовностью работало и по истории и по археологии и по этнографии. Жатвы было слишком много, а делателей так мало, что сплошь и рядом приходилось браться не за то, что особенно отвечает склонностям, а за то, что в данный момент наиболее нужно. Но по мере накопления материалов отделы к-ии начинают так увеличиваться в объеме, что для заведывания каждым из них требуется особое лицо Т. о., уже чисто механическим путем происходит известного рода специализация; по необходимости приходится пристальнее изучать один какой нибудь отдел. К необходимости специализации ведет и более широкий научный кругозор, являющийся опять-таки прямым следствием накопления материала. Выросшая из требований разделения труда, таже специализация приводит в конечном счете к убеждению, что для нее требуется и специальная научная подготовка. Если можно так выразиться, саратовская к-ия перерастает сама себя. Я не знаю, чем бы кончилось это, б. м. учреждением в Саратове археологического института, но здесь подоспело открытие у-та и вместе с тем дело изучения прошлого нашего края вступает в третий период. О роли нашего у-та в данном отношении я уже говорил в прошлой главе и потому нет надобности останавливаться на этом вопросе. Архивная же к-ия с чувством глубокого удовлетворения может сказать, что она сделала свею долю дела и передает его теперь в более надежные и верные руки.

Всем известно, что следы былой человеческой жизни доходят до нас в самых разнообразных видах: от остатков домашнего быта до лингвистических пережитков включительно. Но для историка особую важность представляют главным образом памятники материальной культуры и следы деятельности человека, запечатленные на письме. Первая категория памятников находится в ведении особой вспомогательной дисциплины — археологии, имеющей свои собственные методы, но конечная цель которой заключается в подготовительной разработке памятников материальной культуры для того, чтобы добытыми таким образом результатами историк мог пользоваться как источником для своих построений. Подготовка памятников письменных для целей исторических построений составляет задачу целого ряда других вспомогательных дисциплин, гл. обр. дипломатики.

Что касается первого рода памятников, т. е. остатков материальной культуры, собственно памятников археологических, то Саратовский край принадлежит к числу наиболее богатых ими. За 30 веков своего здесь пребывания человек оставил массу вещественных документов всякого рода и т. к. мы не имеем ввиду специальных занятий по изучению археологии Саратовского Поволжья, то ограничусь лишь кратким перечнем тех видов таких памятников, которые у нас встречаются особенно часто.

Принимая во внимание значительный период времени, в течение которого наше Поволжье было обитаемо разнообразными народностями, мы, как казалось бы, в праве ожидать, что наиболее обычным у нас археологическим памятником должны быть остатки древних поселений: селища и городища. Действительно, на территории края рассеяно не мало городищ, принадлежащих разным племенам и разным историческим эпохам. Но все же их количество далеко ниже, чем можно было бы расчитывать и некоторые местности, изстари обитаемые русским племенем, в этом отношении гораздо богаче. Объяснения этому явлению мы прежде всего должны искать в том обстоятельстве, что наши степи населялись гл. обр. кочевыми народами, не имевшими постоянных селений и городов. В связи с характером быта, обитавших у нас народов, мы наблюдаем и неравномерное распределение городищ по территории края. Сеть их гуще там, где заведомо не было кочевников, или где эти кочевники за период своего обитания в пределах Поволжья успели перейти к оседлой жизни. Сравнительно малое число городищ можно объяснить и другим обстоятельством. Причина этого явления просто в том, что раз облюбованное человеком для оседлого пребывания место в силу тех удобств, какие оно представляет для жизни, занимается последовательно целым рядом сменяющих друг друга народностей. Почти все крупные поселения нашего края лежат на местах древних поселений, покрывая собою, т. о., их остатки.

На Терновском городище проф, Баллод установил последовательную смену трех народностей, начиная с древнейшей эпохи и до татарского периода включительно. Лежащий в нескольких верстах от Саратова Увек на своей площади видел чуть ли не все народы, прошедшие из Азии в Европу, и раскопки, рядом с предметами русской и татарской культуры дают также и каменные орудия. Т. о., на этом месте человек непрерывно обитает почти в течение 3000 лет.

Встречающиеся у нас городища можно подразделить на две категории. Один тип, наиболее часто встречающийся в северной части правобережной половины края, представляет собою в большинстве случаев ясно выраженный вид укрепленного городка. В местности, достаточно уже укрепленной природными условиями, большею частью на мысу, образуемом слиянием рек или оврагов, укрепляется небольшая площадь посредством вала со рвом, идущим от одного оврага к другому поперек мыса. Такие городища редко достигают сколько нибудь значительных размеров по площади. Другой тип городищ — остатки неукрепленных поселений, преимущественно уже позднейшей татарской эпохи, достигают иногда огромных по пространству размеров. Достаточно указать на городище Сарая близ г. Царева, тянущееся на десятки верст. По исследованиям проф. Баллода в группе позднейших городищ также можно наметить несколько типов.

Одного происхождения с городищами являются и т. назыв. стоянки, встречающиеся по песчанным берегам больших рек или вообще в песчанных местностях. Это тоже следы бывших поселений, но благодаря свойствам почвы верхний покров здесь размывается дождем и выдувается ветром, благодаря чему культурные остатки обнажаются и лежат прямо на поверхности земли.

Есть еще один вид сооружений, обязанный своим происхождением деятельности человека. Я говорю про остатки таинственных валов, тянущихся иногда на многие версты и до сих пор еще не объясненных археологами.

Но особенно богат наш край другим видом сооружений, т. наз. курганами или марами. Древний обитатель степей юга России с особенным почтением относился к памяти умерших. Могилы поэтому устраивались с непонятной для нашего времени тщательностью и над ними, очевидно с огромной затратой труда, насыпались обширные и высокие холмы. Эти могильные холмы, то еще все высокие и куполообразные, как опрокинутая чаша, то расплывшиеся в течение тысячилетий и теперь еще заметны на поверхности земли, в бесчисленном количестве покрывают наши южно-русские степи. Многие из них уже исчезли вследствие распашки земли позднейшими поселенцами, часть погибпа от других причин, но и теперь еще они тысячами насчитываются в Поволжье. Особенно много их по так называемым сыртам, низким водораздельным хребетам, столь характерным для нашего края. Особенно с таких сыртов открывается широкий кругозор и можно видеть целые десятки курганов, бесконечной цепью уходящих вдаль.

Перечисленные памятники древности лишь в исключительных случаях дошли до нас в своем первоначальном виде. Большинство их в той или иной степени пострадало и от времени,и от людской алчности и, главным образом, от человеческого невежества. Особенно грустное впечатление производят остатки городов, которые красовались по Волге и ее рукавам в эпоху процветания Золотой Орды. Уже самый факт прекращения существования этих городов был связан с катастрофическим разрушением их. Знаменитый Тамерлан в своем походе против Тохтамыша на сотни и тысячи верст оставили позади себя лишь дымящиеся развалины. Большая часть разрушенных этим завоевателем в нашем крае городов так и не воскресли к новой жизни, а те, в которых (как, например, в Астрахани) в виду особо благоприятных географических условий жизнь зародилась снова, долго не могли оправиться после погрома и влачили самое жалкое существование. То, чего не успели окончательно смести с лица земли полчища Тамерлана, уничтожали новые владетели края — русские. Остатки величественных зданий Сарая, обширности и красоте которого дивились средневековые арабские путешественники, по приказу московского правительства безжалостно разбирались на кирпич для возведения разных казенных построек в Астрахани. С конца XVI ст. каждое лето из поволжских городов на Сарайское городище командировались отряды стрельцов для добычи строительного материала и Олеарий в 30-х годах XVII в. видел целые караваны судов с кирпичем, направлявшихся оттуда в Астрахань. Постройки татарского города на Увеке пошли на устройство мостовых в Саратове, для чего было вывезено 10.000 возов кирпича. На наших глазах погибло почти без следа обширное городище близ п. Дубовки, отожествляемое местными археологами с остатками г. Бельджамена средневековых географов. Посадское управление в похвальном стремлении дать заработок беднейшему населению Дубовки разрешило выбирать кости, в значительном количестве попадавшиеся на городище. В поисках за костями оно было все перерыто и теперь кроме безобразных ям и бугров мы ничего на этом месте не увидим. Небольшие городища и стоянки гибнут главным образом от распашки земли. От той же причины зависит и постепенное исчезновение курганов. Осенью 1920 г., например, распахивался выгон г. Покровска, на котором рассыпано множество низких плоских курганов древнейшего типа. Через 3 −4 года от них не останется следа. Еще больше страдают курганы от человеческой алчности. По общераспространенному поверью чуть ли не с каждым большим курганом связана легенда о зарытом там кладе, о несметных сокровищах, скрытых в нем, которые достанутся смельчаку, сумевшему обойти заклятие. И вот, в поисках за скрытыми бочками с золотом и котлами, наполненными драгоценными камнями, тайком по ночам, грубо, варварски нарушается вековой покой лежащих под курганной насыпью древних богатырей. Конечно, никаких сокровищ в большинстве случаев не находится, а действительные научные сокровища, попадающие в руки невежественных кладоискателей, выбрасываются ими как ненужный хлам и гибнут для науки. Близ с. Печеур Хвалынского уезда имеется много курганов с очень древними погребениями, при которых попадаются тарелки из меди. В виду современного металлического голода здесь образовался своего рода промысел: курганы раскапываются для того, чтобы воспользоваться теми немногими медными вещицами, которые в них могут найтись. Оказывается, стоимость меди в настоящее время так высока, что даже небольшое количество ее может с избытком оплатить каторжный труд по раскопке кургана. Можно себе представить, сколько ценного для науки должно погибнуть таким образом. Можно также вообразить, сколько вообще уже погибло бесценного научного материала, если вспомнить, что такое хищничество существует не год, не два, а продолжается столетиями и мы имеем документальные данные, что еще в XV в. итальянски купцы рыли клады в южнорусских курганах, а следы древних подкопов и расхищений с несомненностью указывают и на еще более ранние подвиги такого рода.

Но памятники древности дошли до нас не только в форме монументальных сооружений. Ими так насыщена почва нашего Поволжья, что они чуть ли не ежедневно разными случайными путями попадают в руки человека. Историко-археологический музей о-ва И.А и Э, насчитывающий десятки тысяч отдельных предметов, почти целиком составлен из таких случайных находок. То дождями в овраге вымоет каменный молот, то при корчевке дерева наткнутся на клад древних монет, то на пашне сошник зацепит за старинную кольчугу и т. д. и т д. Трудно, да и незачем, перечислять все возможности и случаи, при которых отдельные археологические предметы выходят на свет божий. В большинстве случаев и их, однако, постигает та же печальная участь, которая грозит и остаткам сооружений. И здесь виною все те же человеческие алчность и невежество. Находки, не имеющие в глазах нашедшего никакой материальной ценности, обыкновенно им бессмысленно уничтожаются или забрасываются. Несколько лет тому назад в Цареве был найден глиняный сосуд, наполненный исписанной бумагой. Даже не имея никакого представления о содержании этих бумаг, мы a priori можем предполагать их огромную научную ценность: ведь от 3. Орды до нас не дошло почти никаких письменных памятников. Но так как сосуд бы простой глины, то его разбили, а бумаги порвали на клочки пустили по ветру. Подобных примеров можно привести не один и не два.

Сколько дорогих для археолога предметов гибнет в руках деревенских ребятишек, играющих ими, а затем забрасывающих надоевшую игрушку. Понадобилась бы порядочная по объему книга, если бы мы захотели перечислять все подобные случаи. Не лучше, с точки зрения науки, обстоит дело и с такими вещами, которые можно на рынке обратить в деньги. Особенно грустная судьба предстоит в этом случае кладам. Невежественный находчик, в большинстве случаев сделавшийся обладателем клада незаконным путем, прежде всего боится огласки и кары за свое приобретение. Это заставляет его действовать тайно и, таким образом, обычно клад на вес металла сбывается ювелирам и идет на переплавку. На Увекском городище в XVIII ст. отдельные монетные находки, особенно после спада воды в Волге, были так обычны, что, по свидетельству Лепехина, увекские старики снискивали себе пропитание, собирая эти монеты и продавая их саратовским ювелирам. То же обычно происходит и со всякими изделиями из благородных металлов. Еще и сейчас в Саратове проживает старичок, бывший ювелир, наживший себе состояние скупкой случайных находок и погубивший с спокойной совестью на своем Веку невероятное количество ценнейшего для науки материала.

Печальное состояние памятников археологии в нашем крае, о котором я сейчас говорил, указывает нам и на ту обязанность, которая налагается этим обстоятельством на каждого мыслящего человека, хотя сколько нибудь дорожащего изучением прошлого своей родины. Прежде всего их нужно охранить от гибели и расхищения, а чтобы правильно поставить дело охраны, необходимо привести в известность то, что имеется по части древностей. Уже еп. Иаков, 80 лет тому назад, пытался через подчиненное ему духовенство несравненно более обширной чем теперь Саратовской епархии, организовать правильное и постепенное собирание сведений о памятниках древности, рассеянных по краю. Но осуществить свой план в полной степени этому почтенному деятелю, несмотря на всю его влиятельность и энергию, так и не удалось. Слишком невежественно и придавлено жизнью было сельское духовенство того времени, чтобы оно могло искренне заинтересоваться предметом, столь мало ему понятным и столь далеко стоящим от будничной жизни. В большинстве дело ограничивалось теми ничего не значащими и ничего не дающими сухими официальными отписками, которыми и теперь еще так наз. деревенская интеллигенция, отделывается от надоедливых и мало понятных запросов разных губернских и столичных, ученых и не ученых, учреждений и обществ. Только немногие, наиболее выдающиеся представители тогдашнего духовенства откликнулись на призыв своего ученого и неугомонного владыки и как умели доставили ему просимые сведения. Сводки по этим сведениям никогда, насколько мне известно, сделано не было; они рассеяны по разным архивам, а теперь, наверное, частью уже и погибли. Т. о., материал, собранный еп. Иаковым так и остался неиспользованным и неизвестным для науки, о чем можно только пожалеть, т. к. многое из того, что существовало в 1840-х г. г. теперь уже исчезло навсегда.

Также поняло свою задачу и возникшее под флагом ученой архивной комиссии первое в Саратове историко-археологическое общество. Несмотря на хроническое отсутствие денежных средств, на малую свою авторитетность в глазах правительства и широких слоев о-ва, к-ия с первых дней своего существования деятельно приступила к выяснению наших остатков древности в крае. Конечно, в этом случае пришлось ограничить круг действий исключительно пределами Саратовской губ. Смотря по обстоятельствам в деле собирания сведений о памятниках старины приходилось прибегать к разным способам: от запросов к уездным исправникам до анкет, рассылаемых деревенской интеллигенции: духовенству, учительскому персоналу и т. д. Несмотря на малую отзывчивость, встреченную к-ей, ей удалось в течение ряда лет собрать массу ценнейшего материала и археологическая физиономия края, если можно так выразиться, благодаря собранному материалу в достаточной степени теперь уже выяснена. Работу по сводке добытого т. о. материала взял на себя один из наиболее видных деятелей к-сии А. А Кротков, привлекший к делу также и весь доступный печатный материал. Кротков составил подробную археологическую карту Саратовской губ. с обширным пояснительным текстом к ней. К сожалению, эта работа, без знакомства с которой не может обойтись ни один ученый, пожелавший заняться археологией края, до сего времени остается не опубликованной. Сначала обнародованию труда Кроткова мешало отсутствие средств у к-сии, а затем наступил бумажный и всякие иные кризисы. Только в виде опыта А. А. напечатал сводку по одному из наименее обследованных уездов губернии (Кузнецк.).

Попутно с собиранием сведений шло и накопление археологического материала, устройство, так сказать, архива из тех документов, которые дают нам недра земли. Еще тот же Иаков приступил к оборудованию археологического музея при Саратовской семинарии и его трудом было составлено довольно большое и ценное собрание предметов древности, гл. обр. развалин татарских городов, а также обширная коллекция монет тоже по преимуществу, относящихся к 3. Орде. После перевода еп. Иакова на Нижегородскую кафедру семинарский музеи сразу захирел и с течением времени распылился так, что теперь от него не осталось и следов. Такая же участь постигла небольшую коллекцию древностей, опять таки в большинстве золото-ордынского происхождения, образовавшуюся было при мужской гимназии. И она также погибла без остатка благодаря небрежности и отсутствия историка.

Я уже упоминал выше, что основатели архивной комиссии, еще до легализации своего о-ва, приступили к собиранию предметов для будущего музея. Тем энергичнее начали они действовать после того, как получили законное на это право. Несмотря на все препятствия внутреннего и внешнего свойства деятельность к-сии в этом направлении никогда не прекращалась, достигая иногда, при благоприятных условиях, высокой напряженности. Уже через несколько лет собрание предметов в музее так возросло, что понадобилось составить и выпустить в свет печатный каталог наличных коллекций. Конечно, этот каталог тотчас же отстал от действительности и теперь представляет лишь библиографический интерес. Размеры музея (не по числу комнат, а по обилию, разнообразию, и ценности собранного материала) в настоящее время таковы, что каталог его составил бы обширный том в сотни страниц. Некоторые отделы представлены здесь с такой полнотой, чтог несмотря на скромную внешность, ничего подобного нельзя встретить не только в России, но и заграницей, в старых, хорошо оборудованных и широко обставленных древлехранилищах. Особенно полно оборудован экспонатами отдел золотоордынских древностей и, в частности, джучидских монет, число которых превышает 10 тысяч и которые представляют материал для почти исчерпывающей нумизматической истории Золотой Орды.

Также хорошо представлены отделы раннего и позднего медного века. По крайней мере, таковы отзывы наиболее компетентных специалистов по археологии, которым приходилось работать у нас над коллекциями этого отдела. Любопытна история пополнения музея. Как я уже говорил, комиссия никогда не могла похвалиться обилием денежных средств и потому наиболее научный и казалось бы подходящий способ приобретения археологического материала — раскопки — был ей мало доступен. Только в очень редких случаях представлялось возможным использовать такой способ, да и то в большинстве случаев раскопки производились на личные средства членов, также обычно весьма скудные. Поэтому преимущественно практиковался другой способ: привлечение пожертвований и приобретение случайных находок. Но и пожертвования оказались вещью и не особенно надежной и во всяком роде слишком случайной. В этом отношении нам далеко, напр., до скандинавских стран, где национальные историко-археологические музеи являются действительно национальными, т. к. состоят почти исключительно из народных пожертвований. Т. о., пришлось обратиться к покупке и собиранию случайно находимых предметов древности. Почти весь татарский отдел составился из тех находок, которые при разных обстоятельствах попадали в руки увекских жителей и затем скупались за гроши у тамошних ребятишек членами комиссии. Нельзя при этом не помянуть добрым словом одного из них, теперь уже скончавшегося, С А. Щеглова. Мелкий служащий губернского земства, с огромной семьей на шее, он с горячей и безкорыстнейшей любовью к науке соединял и беззаветную преданность к комиссии, правителем дел которой он был, переживавшей в то время один из самых тяжелых периодов своего горестного существования. С ранней весны, как только сходил снег, и до поздней осени, когда земля вновь покрывалась снегом, он каждый свободный день проводил на Увеке, скупая на те гроши, которые он мог урвать из своего скудного заработка, разные мелкие находки у хорошо его знавших ребятишек: черепки посуды, монетки, предметы украшений. Если задешево, а иной раз и задаром, попадались громоздкие и тяжелые предметы, вроде, напр., жерновов, то С. А. не стеснялся таскать их на своей спине на протяжении многих, многих верст. Без преувеличения можно сказать, что гордость саратовского историко-археолог. музея, его татарский отдел — создан трудами покойного Щеглова. Его соратник в деле собирания древностей, ныне здравствующий Б. В. Зайковский, можно сказать первый открыл богатство нашего края предметами неолитической и бронзовой культуры. Разъездной агент губ. земства он использовал редкие досуги, выпадавшие ему во время тяжелой работы из-за куска хлеба, для того, чтобы собирать сведения о местных древностях и скупать для музея то, что представится возможным, опять таки в большинстве случаев на свои гроши. В течении ряда лет из одной только Даниловки им доставлено несколько десятков каменных орудий. Он же виновник и той, сравнительно обширной, коллекции т. наз. каменных баб, которая принадлежит музею. С огромной затратой времени, труда и энергии ему удалось спасти от уничтожения и собрать в Саратов последние экземпляры этих уродливых, но весьма интересных образцов художественного творчества забытых и загадочных племен, когда то кочевавших по нашим степям. Я не буду приводить здесь других тружеников, помогавших своими средствами, личным участием и другими способами содействовавших созданию в Саратове историко-археологического музея. Большинство их уж на веки упокоилось в родной земле, а другие еще здравствуют доселе. Но, как-бы то ни было, а созданный их трудами музей является богатейшим собранием материалов для познания прошлого нашего края особенно за тот период его жизни, от которого или совсем не осталось или осталось очень мало письменных документов. Кроме местного музея саратовские археологические древности встречаются и в других русских и даже заграничных хранилищах. Корона какого-то золотоордынского хана находится при одном немецком университете, а барон де Бай вывез не мало вещей с Увека для парижского Лувра. Особенно много и притом очень ценных предметов находится в Петербурге в силу существовавшего раньше правила, что все драгоценные находки должны были поступать в Эрмитаж. Словом, археологических памятников всякого рода в пределах края сохранилось не мало: отдельных предметов древности по разным музеям, гл. об. в саратовском, собрано множество. Все это, казалось бы, должно создавать благоприятную обстановку для работы, т. к. в материалах для нее недостатка не ощущается. Но здесь выступает на сцену одно обстоятельство, тормозящее успешность работы. Я говорю про малую обследованность наличного археологического материала и скудость публикаций его. Деятели бывшей архивной комиссии, как я уже сказал, обращали главное свое внимание на накопление возможно большего количества сырого материала. Т., о., на работы по публикации и объяснению собираемого материала уже не доставало ни времени, ни сил. Вместе с тем, будучи горячо преданы служению науки, они в большинстве случаев были лишь дилетантами в этой самой науке, простыми любителями ее и. не имея специальных познаний, просто не решались выступать с печатными трудами, ограничиваясь в лучших случаях лишь краткими и формальными отчетами об отдельных находках и раскопках.

Специалисты-ученые, вообще-то у нас немногочисленные, жившие к тому же в крупных столичных центрах, также естественно не могли уделять много внимания древностям далекого Саратовского края, сосредоточивая свое внимание на более близких или более бросающихся в глаза вопросах. Т. о., из наших древностей опубликована лишь самая незначительная часть. Из столичных обществ, кажется, только одна Археологическая к-ия обращала внимание на наш край и в отчетах ее, начиная с 1893 г., опубликованы некоторые находки, сделанные в Сарат. г. Конечно, такие публикации должны бы быть гл. об. в трудах архивной комиссии. Но приведенная выше причина в связи с хроническим отсутствием средств мешала ей до самого последнего времени поставить это дело надлежащим образом. И все же, с самых первых выпусков «Трудов», ставших теперь библиограф. редкостью, мы встречаем ряд заметок и статей по местной археологии. Я не собираюсь дать здесь полный библиографический указатель таких статей, а лишь в беглом перечне познакомить с некоторыми из них, наиболее значительными по объему и содержанию. Уже на 2-м заседании только что открывшейся к-ии Ф. Ф. Чекалин делает доклад о монетных находках в Сарат. г., а в следующем 1888 г. Волков публикует дневник раскопок курганов в Б. Дмитриевской вол. Аткарского у. Перед этим первый правитель дел к-ии Н. С. Соколов помещает в Трудах небольшую сводную работу о памятниках старины в Сарат. крае. В 1890—1 г. г. Васильчиков, Голицын и Краснодубровский помещают ряд статей и заметок по истории и археологии Увека. Начиная с 25-го вып.мы в каждом из них находим что-нибудь, относящееся до археологии. В 1909 г. напечатаны две большие статьи: А. Н. Минха о находках и раскопках в Аткареком у. и Зайковского — об археологической поездке в Елань. С 1910 г. в печати выступает А. А. Кротков и в этом году совместно с Шишкиным описывают ряд городищ и других древностей в ближайших окрестностях Саратова. В том же 26-м вып. мы находим несколько сообщений о древностях заволжской части края. Кротков жа в 29-м вып. помещает обширную сводку о памятниках древности в Саратовской г. и здесь же имеется несколько мелких статей о разведках и раскопках, произведенных Щегловым, Кротковым и Шахматовым. 30-й вып. почти на половину заполнен работами на археологические темы. Наиболее капитальной из них является статья проф. Челинцева, производившего химический анализ бронзовых зеркал, принадлежащих музею к-ии. С 31-го вып. начинается печатанье отчетов, образцовых в своем роде, о раскопках городищ в Хвалынском у. М. А. Радищева. Не мало полезных сведений содержится и в печатаемых почти ежегодно отчетах по археологическому музею. Но все перечисленное является только каплей в необозримом море того, что еще лежит до сего времени никому не ведомым мертвым капиталом. И тот, кто взялся бы за синтетическую работу по археологическим материалам нашего края, окажется перед необходимостью иметь дело с сырым, не систематизированным материалом.

Много терний на пути того исследователя, которому придется изучать до-русское прошлое нашего края. Но не глаже дорога и того, кто пожелает взять предметом своего исследования историю края с того момента, когда он вошел окончательно в состав русского государства, т. е. с XVI в., что и будет как раз предметом настоящей работы. Наиболее подручным материалом для познания истории края за данный период по существу должны являться письменные памятники. И вот, по отношению к таким-то памятникам как раз не все обстоит благополучно. Прежде всего, до эпохи выделения края в особую административную область, памятники эти в огромном большинстве находятся вне Саратова. Саратовское наместничество образовалось только с начала 1781 г. и архивы местных саратовских правительственных учреждений начинаются лишь с этого времени. Только в исключительных случаях, о которых речь будет дальше, мы имеем архивные материалы за несколько десятилетий старше указанного термина. До 1781 года те области, которые входят в состав нашего края, составляли части других административных единиц и при совершенной почти неразработанности местной исторической географии мы пока не в состоянии про большинство местностей нашего края сказать, в чьем ведении они находились до 1781 г. Это еще и тем затруднительнее, что по разным отраслям управления одна и та же местность могла входить в сферу деятельности нескольких ведомств, причем границы разделения государства между этими ведомствами не совпадают. Таким образом, пока почти нечего и думать о планомерном отыскании документов по нашему краю в архивах других провинциальных городов. Остается надежда лишь на архивы центральных правительственных учреждений, ведавших ту ИЛИ иную отрасль управления во всем государстве, следовательно и у нас. Теоретически, таким образом, столичные архивы должны бы содержать массу документов, относящихся к нашему Поволжью. Но если мы вздумаем обратиться к этим архивам, то и тут нас ожидает разочарование. Как известно, до реформ Петра 1 в Московском государстве существовал приказный строй управления, развившийся на почве вотчинного уклада хозяйства московских князей. Особенной стройностью и системой этот строй не отличался и принципы ведомственного распределения функций управления самым причудливым образом перемешивались в нем с принципами территориального разделения государства. Некоторые области, вошедшие в состав московского царства, ведались не в разных приказах, управлявших той или иной отраслью государственного механизма, а состояли в ведении одного какого-нибудь приказа, представлявшего как бы самостоятельный отдел общегосударственного механизма и обособлявший данную область в отношении управления от остального государства. В таком именно положении находился и юго-восток России, бывшие царства Казанское и Астраханское, к которым некогда принадлежало и наше Саратовское Поволжье. Вся эта обширная область, почти тотчас же после присоединения к Москве, поступила в ведение так наз. Приказа Казанского дворца, который и являлся здесь полным хозяином во всех отношениях: административном, военном и судебном. Таким образом, наделение, напр., местных служилых людей поместьями ведалось не в Поместном Приказе, как то было для всего государства, а в Приказе Казанского дворца. Сбор и регистрация служилых людей производились не в Разряде, а в том же Казанском дворце. Он же посылал и воевод в города бывших Казанского и Астраханского царств и т. д. Таким образом, вся жизнь нашего края в до-петровское время, поскольку таковая жизнь находит свое отражение в делопроизводственных актах, может получить свое освещение лишь через посредство документов б. Казанского дворца. Но как раз этих-то документов до нас и не дошло. Двукратные опустошительные пожары: один в 1626 году, а другой в начале XVIII ст. без остатка истребили делопроизводство и архивы Казанского дворца. А делопроизводство за последующий короткий период существования, до учреждения коллегий, затерялось бесследно. Следовательно, для промежутка времени в полтора почти века, времени чрезвычайно интересного и важного во многих отношениях в жизни края (вспомним постройку первых городов, начало колонизации, разиновщину и т. д.) мы почти совершенно не имеем архивных документов. Только случайно в сохранившихся делопроизводствах других приказов, с которыми по тем или иным вопросам приказ Казанского дворца вступал в служебные сношения, сохранились отдельные отрывочные документы, имеющие некоторое отношение и к нашему краю. В результате приходится считаться с необыкновенной скудостью архивных материалов по саратовской истории за XVI и XVII ст. Архивы учреждений, возникавших с петровского времени, за немногими исключениями дошли до нас целиком и, понятно, содержат в себе массу ценнейших для местного историка документов. Но при пользовании ими приходится встречаться с затруднениями другого рода. Все эти архивы, очень, кстати сказать, многочисленные, черезвычайно обширны и почти совершенно не приведены в известность. Погружаясь в это, поистине, безбрежное море бумаги исследователь принужден отыскивать иголку в стоге сена.

Удача при таких поисках является или делом случая, или результатом долголетнего кропотливого труда. До сих пор мне неизвестно ни кого, кто бы принял на себя такой труд. При этих условиях, несмотря на обилие архивов и априорную вероятность наличия в них материалов по местной истории, и эти архивы дают, мне по крайней мере дали, также еще слишком мало и также приходится говорить о скудости письменных источников и для эпохи после Петра 1.

Из того, что я говорил в предыдущей главе, явствует, что для всестороннего разрешения вопросов местной истории особенное значение должны иметь местные письменные памятники и опять таки, в первую очередь, архивы правительственных учреждений, как губернских, так уездных и сельских. Правда, о губернских и уездных архивах можно говорить, гл-. обр, для времени после 1781 года Но в крае есть не мало городов, существовавших задолго до этого года, как, напр., Саратов, Царицын и Петровск. Города эти и до 1781 года имели разного рода учреждения, ведавшие местным управлением, и, конечно, архивы таких учреждений: воеводских канцелярий, магистратов для XVIII ст., приказных изб для XVII в. — должны бы в полной мере удовлетворить историка. Но жестокая действительность и здесь разбивает подобные надежды. В нашем крае совершенно не сохранилось архивов местных учреждений, действовавших до 1781 года. Причин этому не мало, но одной из главнейших, и к тому же наилучше известных, являются бесчисленные пожары, опустошавшие наши города и иногда совсем их уничтожавшие. Для иллюстрации приведу краткий перечень больших саратовских пожаров, известных мне. Первым таким пожаром, о котором у нас имеются сведения, был пожар 1696 году. Второй по порядку — пожар 1712 года. В этом году, как гласит один современный документ, город Саратов выгорел весь без остатку и церкви божий сгорели и всяких чинов градские жители из домов своих в одних платьишках, кто в чем ходил, остались. Одних человеческих жертв насчитывалось до 150. Затем Саратов последовательно горит в 1738, 1754, 1757, 1774, 1800, 1801 и 1811 годах. Пожарная летопись других городов края мало разработана, но и про них документально известно, что они также, как и Саратов, неоднократно выгорали до тла. Одинаковую участь с обывательскими дворами и другими зданиями терпели при этом и казенные учреждения.

Поэтому нет ничего удивительного, что до нас не дошло делопроизводства ни одного из местных учреждений, действовавших в нашем краю в XVII или XVIII ст.ст. На ряду с огнем гибели наших архивов не мало способствовало и другое стихийное бедствие — невежество. Старые архивы, по мере того, как они постепенно с течением времени утрачивают интерес для текущего делопроизводства, в глазах чиновничества, далекого от понимания их исторической ценности, становятся лишь тягостной обузой.

В самом деле, хранится груда старой исписанной, по глубокому убеждению чиновника, никому ненужной бумаги; занимает попусту место, требует за собой какого ни на есть ухода. Приходится эту кучу держать в порядке, иначе может придраться какой нибудь заезжий ревизор и сделать неприятность. И вот невольно возникает мысль, нельзя ли отделаться от этой обузы. Иногда избавляются тайно, домашним порядком: старые дела втихомолку продаются на обертку в лавки, не то идут на растопку печей. В лучшем случае, для того, чтобы соблюсти приличия, собираются особые разборочные комиссии для выделения «на предмет уничтожения» ненужных дел из архива. Т. к. членами подобных комиссий и безапелляционными судьями являются все те же чиновники, то результат не трудно предвидеть. Большая часть архива обрекается на уничтожение и идет с молотка. Для наших саратовских историков должна быть памятна особенно одна из таких комиссий, а именно: существовавшая в 1860-х при местной духовной консистории. Действия ее можно по справедливости назвать варварскими. В архиве, помимо дет собственно консистории, хранилось и обширное делопроизводство бывшего в Саратове до учреждения консистории духовного правления. Документы этого учреждения восходили к почтенной для наших архивов древности, т.к. начинались с половины XVIII в. Члены разборочной комиссии — отцы духовные и чиновники консистории — получали вознаграждение по числу разобранных, т.е. обреченных на уничтожение дел, а кроме того, по установленному порядку, сумма, вырученная от продажи таких дел должна была идти в раздел штата служащих в канцелярии. Можно вообразить, с каким усердием шла разборка. В конце концов от старого, обширного и весьма ценного в историческом отношении архива осталось только несколько десятков разрозненных дел, к тому же в глазах историка наименее интересных. И теперь историк, пожелавший изобразить, напр., быт Саратовского духовенства, или внутреннюю жизнь православных приходов нашего края за тот же период, должен будет довольствоваться случайным и отрывочным материалом. собирая его по кусочкам из разных источников. Понятно, что при таком условии его работа никогда не будет вполне удовлетворительной. Иногда архив просто убирался подальше от глаз, особенно начальнических, куда-нибудь в сарай или на чердак и здесь постепенно уничтожался грызунами, или гиб от сырости и расхищался.

Как фамильный недуг в знатном аристократическом семействе такое отношение к архивам передается в русском обществе из рода в род и мы можем ежедневно наблюдать его и в наши дни. По роду своей деятельности мне приходилось сталкиваться с ним в течении целого ряда лет почти ежедневно. Даже люди т. наз. образованного общества в своем отношении к архивам проявляют изумительное невежество и непонимание истинного значения этого рода памятников старины. Слово архив стало как бы нарицательным для обозначения всякого ненужного хлама. Такое отношение с особенной яркостью должно проявиться в такие времена, когда наиболее отчетливо проявляются и все характерные особенности народа вообще и составляющих его отдельных личностей в частности.

Дальше я постараюсь вкратце познакомить с общим содержанием еще сохранившихся архивов, а теперь скажу несколько слов о других родах письменных памятников, которыми мог бы пользоваться местный историк для своей работы, при чем и здесь приходится констатировать все туже крайнюю сухость их. Прежде всего у нас не существует никаких местных летописей. В монастырях Саратовского края не нашлось ни одного Пимена, который не мудрствуя лукаво, терпеливо занес бы на хартию преданья старины глубокой или бесхитростно рассказал бы о событиях, которых он был очевидцем. По крайней мере до сего времени, если не считать небольшого сказания о начале г. Камышина, ничего подобного до нас не дошло. Не может похвалиться местная история и обилием мемуарного материала. Из памятников такого рода могу назвать только два-три сколько нибудь заметных произведения: записки прот. Скопина, бывшего Саратовским протопопом и в течении ряда лет ведшего дневник всего, что он считал заслуживающим внимания. Дневник Скопина является как бы продолжением записок его отца—дьячка, а затем священника одной из саратовских церквей. Последний жил в очень интересное время: на его глазах прошла Пугачевщина с ее ужасами и введение в Саратове губернского управления. Но автор больше, очевидно в силу своей специальности, интересовался похоронными церемониями и меню поминальных обедов. К концу XVIII в. относятся записки некоего Пишчевича, сына, сербского выходца, служившего в военной службе и с своим полком некоторое время стоявшего в Саратове в 1790-х годах. Пишчевич составил обширный дневник, часть которого посвященная саратовскому периоду, содержит очень любопытные подробности о местном обществе того времени. Очень интересные записки оставил некий Попов, служивший чиновником в здешней губернаторской канцелярии и губернском правлении. Они особенно важны как материал для характеристики нравов и быта саратовского чиновничества и других слоев саратовского общества первой половины прошлого столетия.

Обращаясь к хранилищам архивных материалов, находящихся в пределах края, опять нельзя обойти молчанием деятельность саратовской ученой архивной комиссии. По закону об их учреждении архивные комиссии были обязаны рассматривать те дела, которые по действовавшим тогда положениям подлежали уничтожению, и извлекать из этих дел для хранения такие документы, которые представляли какой-нибудь интерес для науки. На практике такое рассмотрение сводилось обычно к просмотру описей дел, подлежавших уничтожению, и, таким образом, делалось заглазно. По этой причине много дел, заслуживающих внимания, обрекалось на уничтожение, т. к. их заголовки, вносимые в описи, не содержали в себе ничего интересного, а с другой стороны признавалось заслуживающим хранения многое такое, что кроме, любопытного заголовка не содержало в себе ничего ценного. Кроме того, успеху дела много мешало отсутствие какого-нибудь постоянного критерия, неустановленность тех признаков, которые помогали бы в решении вопроса, заслуживает ли данное дело хранения, или его без вреда для науки можно уничтожить. Таким образом, в этом отношении господствовал полный произвол и мне известен случай, когда один правитель дел комиссии дал огулом разрешение на уничтожение более чем 12000 дел одного очень важного дня Саратова учреждения XVIII в. В силу указанных причин образовавшийся при комиссии из отобранных дел т. наз. исторический архив по содержанию своему отличается большой пестротой и невыдержанностью. Лишь в последнее время существования старого режима во избежание такой пестроты и всяких случайностей при отборе дел применялся принцип оставления на хранение не отдельных документов и актов, а целых фондов. Несмотря на указанные недостатки наш исторической архив по своей обширности и ценности собранного там материала является одним из важнейших и старейших в крае и без пользовании им невозможно обойтись при разработке вопросов местной истории, какова бы ни была тема, избранная исследователем. Архив для удобства пользования им при массе документов разделяется на так называемые серии, сложившиеся чисто практическим путем в зависимости от того, из какого учреждения поступали бумаги на хранение в комиссию. Так, дела и документы, сдававшиеся в свое время из разных губернских учреждений, непосредственно подчиненных губернатору, образуют серию «губернат». Все, что поступало через посредство казенной палаты, объединено в серии «казен.» и т. д. Отдельные документы, гл. обр., частного характера, попадавшие в комиссию путем пожертвований, составляют особую серию документов. В виду изложенного пользование архивом несколько затруднительно, хотя для облегчения такого пользования принимаются некоторые меры, о чем скажу дальше. Теперь же, в немногих словах, постараюсь дать суммарный обзор содержимого архива.

Серия «докум», как я только что говорил, образовалась преимущественно путем частных пожертвований и потому отличается наибольшей пестротой. В настоящее время она насчитывает до 1250 №№, среди которых есть не мало и не имеющих отношения к нашему краю. Так, совершенно случайно, благодаря находке на чердаке одного из саратовских домов, сюда попали столбцы Кирилло-Белозерского моря и между ними старейший из подлинных документов исторического архива — тарханная грамота 1579 г. Также не связаны непосредственно с историей нашего края и многочисленные бумаги рода Останковых, попавшие в архив через посредство одного из отдаленных боковых потомков этого рода. Среди останковских бумаг не мало актов XVII в., начиная со времен царя Михаила Федоровича. Но наряду с этим здесь же попадаются целыми группами ценнейшие для местного историка вещи. Так, напр., сюда целиком поступили материалы по истории Петровска и его уезда, в течение целого ряда лет собиравшиеся одним из тамошних исправников. Здесь же имеются частью, и те материалы, которыми Н. С. Соколов пользовался для своего капитального Труда по истории саратовского старообрядчества. Особенный интерес представляют хранящиеся в той же серии официальные документы по пугачевскому бунту. Бумаги эти до сих пор еще ждут своего исследователя и, не сомневаюсь, дадут не мало важных подробностей для освещения этого явления. Оговариваюсь, что в виду крайней пестроты, дать общую характеристику данной серии представляется крайне затруднительным и я цитировал только некоторые группы, пришедшие на память.

Раз мы заговорили про документы частного происхождения, то и покончим с ними сейчас же. Дело в том, что особенно крупные поступления частных актов и фамильных бумаг не вошли в серию, а образуют в историческом архиве самостоятельные группы с особой нумерацией. Это прежде всего бумаги из усадьбы быв. директора С. П-Б. археологического института Н. В. Калачова, в количестве свыше 2500 №№. Бумаги эти лишь в небольшой своей части могут быть отнесены собственно к фамильным. Главную же массу их составляют архивы вотчинного хозяйства по некоторым имениям, принадлежавшим Калачову и его предкам в Саратовской губ. В числе калачовских бумаг имеется несколько документов, относящиеся к занятиям Н. В-ча по русским юридическим древностям.

Другое большое собрание частных бумаг поступило в комиссию по завещанию члена гос. сов. М. Н. Галкина-Враского. Покойный лучшие годы своей жизни провел у нас по должности губернатора и потому это собрание, имеющее гл. обр. общерусское значение, содержит не мало ценного и по Саратовской истории за 1870-е г. г.

Можно назвать и еще одно такое собрание частных актов. Это бумаги Шахматовых, спасенные к-ей во время последних событий из имения недавно скончавшегося академика А. А. Шахматова. Они пока еще не разобраны и поэтому нельзя положительно сказать, что в них содержится, но, принимая во внимание долгие и прочные связи рода Шахматовых с нашим краем, можно a priori утверждать, что в них найдется не мало ценного для местной истории.

Если принять в соображение то обстоятельство, что почти все частные архивы многочисленных некогда помещичьих усадеб погибли, как во время последних событий, так еще и раньше в 1905 г., то исторический архив комиссии является единственным в крае хранилищем такого рода документов. Правда, кое-какие собрания фамильных бумаг, как напр. кн. Куракиных, вывезены из губернии, но таких очень мало. Все остальное истреблено в порыве невежественного фанатизма.

Переходим к обзору тех серий исторического архива, которые содержат в себе исключительно акты делопроизводства правительственных учреждений. Прежде всего остановлюсь на т. наз. сенатской серии. То презрительное отношение к старым бумагам и страсть к уничтожению их, о чем я говорил по отношению к провинции, не миновали и наших крупных умственных центров, в том числе и Петербурга, где, казалось бы, присутствие целого ряда ученых лиц и учреждений гарантировало наличие более правильного взгляда на дело. В 80-х г. г. прошлого века очень ревностно взялись за очистку сенатского архива и многие сотни тысяч дел пошли на обертку и были проданы на бумажные фабрики. На этом поприще особенную известность приобрел сен. Репинский. Неизвестно по каким соображениям на ряду с фактическим уничтожением дел через некоторое время стало применяться фиктивное, т. е. дела, приговоренные к уничтожению, отмечались уничтоженными только по описи, а на самом деле передавались в разные ученые учреждения. Как раз подоспело открытие в Саратове архивной комиссии и с 1888 г. часть дел из сенатского архива стала поступать сюда и таким образом сложилась названная серия Всего в ней насчитывается более 3800 №№. Для суждения о том, какие вопросы затрагиваются делами этой серии, необходимо иметь ввиду, что круг этот определяется компетенцией канцелярии генерал-прокурора сената, а затем министра юстиции. В общих чертах, это прежде всего земельный вопрос во всех его видах, история земельного хозяйства в нашем крае. Целые сотни дел раскрывают перед нами картину наделения землею помещиков и крестьян, массовых пожалований земель, земельных споров, захватов и т. д. Не менее полно представлен и вопрос о взаимных отношениях помещиков и подвластных им кр-н, злоупотребления помещичьей властью, отбывательство из-за нее крестьян, часто захваченных насильственно, те обходные пути, которыми лица не дворянского происхождения добивались заманчивой возможности владеть крестьянами и т. д. Чиновничий мир, с его дрязгами, доносами, взяточничеством, грубым самоуправством по отношению к бесправным классам населения и т. п. Откупа, соляная монополия, старобрядчество и сектанство — по всем этим вопросам, правда, б. м. отрывочно, исследователь найдет не мало материала в делах сенатского архива.

Одной из самых обширных по объему является серии казен. составившаяся, как указано выше, из делопроизводств, поступавших через посредство казенной палаты. Поэтому она состоит из дел не только собственно этого учреждения, но и подведомственных ей лиц и установлений, т. е. податных инспекторов и казначейств. Казенная палата открыта у нас с 1781 г. и с этого же года начинается и самая серия. К сожалению, в виду изменчивости архивной политики самой комиссии разные делопроизводственные подфонды палаты иредставлены не одинаково, а некоторые категории дел и совсем не попали в серию. Зато так наз. журналы, сохранились целиком и в полной порядке почти за сто лет и этим в значительной степени восполняются пробелы, замечаемые в делопроизводствах разных отделов палаты. Интерес, представляемый данной серией, весьма многообразен, как был многообразен и круг деятельности самой казенной палаты. Прежде всего здесь, в местном отражении, мы можем проследить финансово-податную политику правительства. Здесь же единственный по полноте материал для истории колонизации за позднейший период, т. к. из-за фискальных соображений казенные палаты ведали перечислением и исключением лиц так наз. податного сословия. По этой же причине здесь не мало материала и относительно городских сословий. Т. к. некоторое время в ведении палат находились и государственные имущества, и нашем крае, конечно, прежде всего свободные казенные земли, то делопроизводство ее освещает также и многие стороны земельного вопроса и хозяйства.

Вместе с делопроизводством казенной палаты в архив попали дела одного учреждения, имевшего некоторую преемственную связь с палатой соляного комиссарства или низовой соляной конторы. Я уж упоминал об уничтожении одним из правителей дел комиссии нескольких тысяч старых актов. Это случилось как раз с делами низовой соляной конторы. Несмотря на такое варварство все же значительная часть архива, а именно книги журналов, сохранились почти полностью, начиная с 1747 г. Таким образом, хронологически архив конторы является старевшим в крае и на 3—4 десятилетия позволяет заглянуть вглубь от того термина, с которого обычно начинаются наши губернские и уездные архивы. Соляное комисарство было учреждено в Саратове для заведывания разработкой и распределением в пункты потребления соли, добываемой с Эльтонского озера. Операция эта была очень важной и этой важности соответствовал и ранг того положения, которое комисарство занимало по иерархической лестнице. Оно, например, было выше всех современных ему саратовских правительственных учреждений, располагало широкими кредитами и обширным штатом служащих и т. п. Делопроизводство комиссарства прежде всего вскрывает нам хозяйственную политику правительства, но благодаря обширному кругу действия и большим связям в нем отражается и много других сторон жизни тогдашнего общества. Так, находят свое отражение рабочий вопрос, так как добыча соли и вывозка ее привлекали на Эльтон множество рабочего люда с разных концов России; здесь мы имеем массу сведений о ценах на разные продукты за ряд лет, так как опять-таки комиссарству приходилось делать многочисленные расходы. Благодаря огромной клиентуре мы находим в делах и массу бытовых подробностей и т. д. Одно время главный судья комиссарства соединял в своем лице и должность саратовского воеводы и хотя воеводская канцелярия существовала отдельно, но кое-какие подробности по внутреннему управлению Саратова невольно отражались и в делах комиссарства. Для охраны промыслов от кочевников содержалась целая небольшая армия, бывшая в распоряжении судьи, и опять дела комиссарства дают не мало таких подробностей по сношению с приволжскими кочевниками, каких трудно найти в других местах. Указанный архив представляет особенную важность и потому, что подобное учреждение существовало только в Саратове и, следовательно, архив его не может быть заменен никаким другим.

Серия Полиц. содержит дела, сдававшиеся полицейскими управлениями. Полиция, особенно доброго старого времени, вмешивалась во все подробности жизни и потому в делах ее мы находим материал для освещения самых разнообразных сторон быта. Первоначально полиция, помимо прямых своих обязанностей, ведала и некоторыми нисшими судебными функциями, что еше более повышает интерес данной серии.

Небольшая серия Город, содержит дела главным образом Аткарского городского общественного управления. Содержание ее и представляемый ею интерес ясен, если мы представим себе круг деятельности городских и мещанских управ.

Весьма значительны по объему и важны по содержанию серии дел, так или иначе имеющих соприкосновение с деревенской жизнью и крестьянским бытом. Архивная комиссия уже давно обращала внимание на то безобразное состояние, в котором находятся дела волостных архивов. Ею не раз предпринимались шаги к упорядочению их и наконец в 1910 г. было решено изъять в исторический архив все то, что могло представить какой бы то ни было интерес для науки. Если принять во внимание, что всех правлений в губернии в то время насчитывалось до 300, то понятно, что такая большая работа не могла быть исполнена в короткий срок и естественно затянулась, о чем, в виду последовавших событий, остается только пожалеть. Все-таки удалось собрать в Саратов и сложить в историческом архиве документы из 80-ти, приблизительно, волостных правлений в числе до 50.000 №№ дел собственно правлений и существовавших до революции волостных судов.

Может возникнуть вопрос о значении дня научных занятий делопроизводств волостных правлений, так как это был самый нисший орган административного механизма и деятельность его проходила под наблюдением других, более значительных учреждений, почему и возможно в некоторых отношениях восполнить потерю волостных делопроизводств через архив этих учреждений. Но что касается волостных судов, то высокий интерес сохранившихся от них дел и книг не подлежит никакому сомнению. Нужно иметь в виду, что до самого последнего времени крестьянское сословие имело особую привилегию, недоступную для большинства остальных жителей русского государства, а именно, это население могло, в несколько ограниченных, правда, пределах, судиться не на основании общих для всей империи законов, а на основании своего обычного права. Правда, на практике в большинстве случаев, главным образом под воздействием волостных писарей, бывших в тоже время и секретарями волостных судов, в основу их решений клались нормы общеимперского права. Но тем не менее во многих случаях действительно сельские судьи, вынося то или иное решение, руководствовались обычным своим пониманием правовых норм и вот это-то понимание и отражается в делопроизводстве суда. Так как другие источники для изучения крестьянского обычного права мало удовлетворительны, то понятно, почему архивы волостных судов имеют особенную важность в решении этого вопроса и почему без них не может обойтись ни один историк или исследователь обычного права.

Вместе с архивами бывших волостных правлений в комиссию попали и еще некоторые категории дел, важных для изучения истории крестьянского вопроса в прошлом. При некоторых старых волостных управлениях сохранились делопроизводства учреждений, ведавших теми категориями крестьян, которые до 1861 г. не находились в крепостной зависимости от помещиков, а принадлежали или государству, так называемые крестьяне-государственные, или царской фамилии во всей ее совокупности удельные крестьяне. Для заведывания государственными крестьянами губерния делилась на округа, управлявшиеся окружными управлениями. Такие же округа были и у уделов, причем орган, заведывавший таким округом, назывался приказом. Делопроизводства некоторых из таких управлений и приказов попали в исторический архив, образовав две серии «государст.» и «удельн.». Для истории вольного, свободного от барина, крестьянства эти серии дают довольно обильный материал, хотя хронологически их границы и довольно ограничены.

В прямой внутренней и отчасти внешней связи с только что перечисленными сериями кр-ских дел стоит и т. наз. серия посредн., образовавшаяся из делопроизводств мировых посредников. Институт мировых посредников возник одновременно с крестьянской реформой 1861 г. и имел назначением как содействие в правильном проведении ее, так и опеку вновь возникших крестьянских органов самоуправления. Ясно поэтому, какое значение имеют посреднические архивы при изучении крестьянской жизни на переломе, да пожалуй и отживающего помещичьего быта.

Я уделил слишком много внимания подробному обозрению исторического архива. Но с одной стороны этот архив мне более знаком, чем прочие саратовские хранилища, с другой — по обширности, богатству и разнообразию он стоит того, чтобы на нем остановиться. И, наконец, из всех саратовских хранилищ он является пока наиболее благоустроенным и приспособленным к научной работе. По отношению к остальным я постараюсь быть кратким и наряду с самым общим их обзором дам лишь сжатую характеристику их современного состояния.

В первую очередь должен быть поставлен обширнейший архив б. губернского правления, восходящий в основной своей части к 1781 г. Губернское правление, как высшее учреждение в крае, имело прямое или косвенное отношение ко всем отраслям правительственного механизма. Оно было полным хозяином губернии во всех отношениях и, по крайней мере в прежнее время, даже суд находился под опекой если не его самого, то во всяком случае губернатора. Поэтому все стороны былой жизни находят в этом архиве более или менее полное отражение. Но кроме собственного архива при губ. правлении хранились и делопроизводства с одной стороны разных временных комитетов, действовавших под председательством губернатора, а с другой тех губернских учреждений, которые с течением времени прекратили свое существование. Из последних особенный интерес представляют дела т. наз. конторы опекунства иностранных. Как известно с 1764 г. в наше Саратовское Поволжье началось массовое переселение иностранцев (почти исключительно из Германии), образовавших целый ряд колоний по обоим берегам Волги в у. у. Пугачевском, Новоузенском, Сарат., Аткар. и Камыш. Для управления ими в Саратове тогда же учреждается контора опекунства иностранных, действовавшая под разными названиями (под конец — контора иностранных поселенцев) более ста лет. После того, как немцы в отношении управления были приравнены к остальному сельскому населению государства, к-ра за ненадобностью была упразднена и ее делопроизводство сдано в архив губ. правления. Какую важность для исследователя могут иметь документы подобного рода — показывает работа проф. Писаревского об иностранной колонизации в России. Но почтенный исследователь работал по делам центрального учреждения, ведавшего привлечением колонистов к нам, и естественно, что в таком учреждении находит сравнительно слабое отражение именно наиболее интересная сторона внутреннего быта колонистов, их устройство на местах, взаимоотношение с коренным русским населением и ряд других вопросов интимной жизни. Все эти вопросы и разрешаются теми делами, которые имеются в Саратове. К сожалению, нечего и думать о скорой возможности научно работать в архиве б. губернского правления. В 1919 г. по распоряжению властей он был выброшен из занимаемого им прекрасного помещения и его пришлось в спешном порядке перевозить хоть куда-нибудь, лишь бы спасти от гибели. В настоящее время эта масса бумаги — более 150 возов — находится в нескольких местах города и ее разборка еще только начинается.

Такое же насильственное переселение, а кое-где и частичное уничтожение, пришлось перенести и другим крупным архивам Саратова. Также пока не доступен для научной работы огромный (до 600000 дел) архив бывших судебных установлений, крайне важный для историка старообрядчества, сектанства, общественного движения и т. д. Из архивов сословных учреждений ни один не остался в неприкосновенности; почти все пострадали при революции и уже без исключения все представляют беспорядочные вороха бумаги.

Из других крупных архивов следует упомянуть об архиве православной консистории и казенной палаты. Оба они находятся, сравнительно, в удовлетворительном состоянии. Но, как указано выше, первый из них в древнейшей своей части уничтожен самим же духовенством. Наиболее же ценная часть второго передана в исторический архив. Много пришлось пережить нашим местным актохранилищам. Остается только пожелать чтобы с учреждением в Саратове архивного бюро для них, наконец, наступила более спокойная жизнь и они сделались доступными для научной разработки.

В задачи правильно поставленного архивного хозяйст. входит, между прочим, и создание наиболее благоприятных условий для использования сосредоточенных в актохранилищах материалов. Одной из мер, облегчающих такое использование, являются описи архивов и публикации документов. Об описях архивов дореволюционных учреждений, вошедших в единый сударственный архивный фонд, в настоящее время не приходится говорить; это дело будущего. Лишь исторический архив б. архивной комиссии имеет описи на хранящиеся в нем документы. Часть таких описей, относящихся до наиболее интересных или обособленных серий, напечатана и, т. о., сделана всеобщим достоянием; часть — приготовлена к печати и ждет своей очереди. Не оставлен архивной комиссией без внимания и важный вопрос о публикации отдельных документов. Нет ни одного выпуска «Трудов» ее без подобных публикаций. Нет надобности перечислять их, т. к. «Труды» доступны каждому. Оставлю пока без рассмотрения и обзор пособий по истории края. О большей части их придется говорить в дальнейшем изложении. Для те же, кто пожелал бы основательнее обследовать этот вопрос, найдется по нему богатый материал в трудах местных библиографов — С.Д.Соколова или А.А.Лебедева.

Неясные и часто противоречивые указания писателей классической древности, кое какие упоминания византийских историков, мало еще освещенные критически повествования восточных авторов и редкие и случайные строки русских летописей — вот почти весь багаж, с которым приходится оперировать историку при его попытках воссоздать прошлые судьбы нашего края. Ясно поэтому, какое значение при подобных условиях должны приобрести свидетельства о былом другого порядка, т. е. т. н. памятники внешней культуры, находящиеся в ведении той из вспомогательных исторических дисциплин, которая известна под именем археологии. Масса вопросов, возникающих у исследователя истории Саратовского Поволжья, если и не разрешаются окончательно, то, по крайне мере, становятся на правильный путь к разрешению только при посредстве данных, доставляемых археологией. Обширны задачи археологии в нашем крае и нельзя сказать, чтобы они и до учреждения факультетов гуманитарных наук в Саратове не обращали на себя внимания. Но только с того времени, как здесь возник историко-филологический факультет разрешение этих задач было поставлено вполне научно. Можно с уверенностью сказать, что в дальнейшем, при более благоприятных обстоятельствах, археологическое изучение края пойдет более усиленным темпом и даст еще более блестящие результаты. В зависимости от заселения края в эпоху русского владычества он в этнографическом отношении представляет поразительную пестроту. В некоторых местностях на протяжении одного дня пути приходится встретиться с тремя-четырьмя народностями очень далекими друг от друга, как по этническому составу, так и по месту происхождения. Наряду с господствующей русской народностью мы находим здесь и татарина и немца и мордвина и чувашенина. Самая русская народность имеет здесь представителей всех составляющих ее племен. Можно указать селения, где один порядок «окает», обнаруживая тем северно-великорусское происхождение своих первоначальных засельников, а говор жителей другого порядка не менее очевидно показывает, что предки их пришли к нам из областей, заселенных южной ветвью русского народа. Нет надобности говорить, какой выдающийся интерес имеет такой край для этнографа. Саратовский у-т учел и этот интерес и дело изучения местной этнографии поставлено у нас настолько широко и научно, что нельзя сомневаться в важности для науки тех результатов, которые им будут достигнуты. Этнография, как наука, имеет свои цели и задачи, но выводы ее важны тоже и для историка. Ход заселения нашего края далеко не ясен во всех своих подробностях. Причины такого явления будут указаны подробно впоследствии, когда мы обратимся к детальному изучению данного вопроса. При таком положении, несомненно, часть дефектов может быть исправлена при помощи этнографии и она даст много корректив к изъянам письменных документов. Пока могу только сказать, что по отношению, напр., Хвалынского у. замечается очень удачное совпадение выводов истории и этнографии в вопросе о заселении этой части края.

Было бы странно, если бы при указанной мною тенденции Сарат. у-та, вне влияния ее оказались специалисты историки, входящие в состав у-та. И мы видим, что с момента появления у нас таких специалистов они направляют свое внимание, поскольку это оказывается возможным, и на вопросы, связанные с местной истерией.

Для времени с половины XVIII в местные архивы содержат колоссальный по объему и богатейший по содержанию материал. Трудность обращения с таким материалом отпугивает многих, особенно начинающих работников, от его разработки. Нужны некоторые специальные познания и навыки, чтобы с надеждой на успех пуститься в плавание по этому воистину безбрежному морю.

И здесь наш университет идет навстречу назревшей потребности и учреждением кафедры вспомогательных исторических дисциплин дает возможность подготовить подходящих работников.

Можно бы и еще продолжить наш славный перечень, но достаточно только обратиться к планам преподавания за ряд учебных лет, чтобы убедиться в том, как много Сарат. ун-т уделяет внимания вопросам, связанным с изучением Саратовского края.

Но помимо университета в Саратове имеются и другие организации, поставившие своей задачей изучение края. Между прочим, старейшая из них—Общество Истории, Археологии и Этнографии, как раз посвящает свое преимущественное внимание прошлым судьбам Саратовского Поволжья. Возникает сомнение, уж не слишком ли много посвящается внимания вопросу, по существу своему не заслуживающему такого внимания. Что такое Саратовский край, что такое вообще местная история, чтобы стоило тратить на это время и силы? Может ли такая история, прежде всего, иметь какое-либо значение в уяснении общих исторических процессов? Не является ли она просто забавой любителей, зараженных узким местным патриотизмом?

Для ответа на поставленный вопрос позволим себе привести здесь несколько примеров. В течение некоторого времени русское государство возглавлялось Киевом и поэтому оно за тот период и именуется Киевской Русью. Может ли историк этого периода, желая выявив исторические процессы, поведшие к образованию Руси данной эпохи, ограничиться только фактами, имевшими место с момента, когда Киев стал столицею возникшего государства? Не окажутся ли все его выводы в таком случае висящими в воздухе, не имеющими поп собой прочного научного основания. Конечно, здесь возможен только утвердительный ответ. Для того, чтобы рисуемая им картина исторического процесса Киевской Руси не была только миражем, исчезающим по мере приближения к нему, историк должен подвести под свое здание прочный фундамент, поискать корни тех явлений, которые он разбирает. Само собой разумеется, что такие корни придется искать в той эпохе, когда Киев еще не объединил всех тогдашних русских земель. Т. о., в этом случае областные истории лягут в основу истории общерусской и изучение прошлого какой-нибудь дреговичской или полоцкой области, до того момента, как она вошла в состав русского государства, становится не только правом, а даже обязанностью историка.

Прежде чем объединить под своей властью области, вошедшие потом в состав Московского государства, Москва прожила долгую жизнь в положении одной из таких областей. Можем ли мы уяснить себе вполне историю Московского государства без внимательного изучения исторического процесса, имевшего конечным результатом возвышение Москвы, т.-е. без познания Московской областной истории. Подобных примеров можно привести сколько угодно, но и двух, взятых на удачу, полагаю, достаточно для того, чтобы доказать законность интереса к областным историям. И мы видим, что этот интерес в русской исторической науке был всегда в достаточной степени жив и можно насчитать ряд работ, посвященных истории отдельных областей, княжеств, городов и т. д. Все такие работы в силу сравнительной хронологической или географической ограниченности их тем могут тем самым детальнее и глубже разрабатывать их и, т. о., подготовлять тот фундамент, на котором основывается выявление общерусского исторического процесса. Т. о., интерес к местным историям не только законен, но и необходим.

Такую подсобную роль для уяснения многих вопросов русской исторической жизни должно играть и детальное изучение нашей местной истории—истории Саратовского Поволжья. У нас нужно искать начала или наиболее яркого проявления многих явлений русской истории. И детальное изучение обстановки, в которой эти явления народились, или особенно отчетливо выразились, будет делом, гл. об., местных историков, если не по происхождению, то по направлению научных интересов. Так, до сего времени еще не решен русской исторической наукой вопрос о происхождении и развитии одного, в высшей степени важного и богатого по своим последствиям явления русской жизни. Я говорю про великорусское казачество. Между тем, по крайней мере лично для меня, несомненно, что казачество первоначально зародилось именно в пределах нашего Поволжья и только впоследствии, под влиянием особых условий, должно было уступить место другим формам общежития. И мне думается, что историк казачества не может обойтись без изучения тех условий и причин, которые вызвали сначала у нас на Волге возникновение казачества, а затем повели к его исчезновению здесь. Т.-е., иными словами, ему придется заняться историей низового и среднего Поволжья за определенный период времени, а тем самым стать в ряды местных историков.

Особые условия, сложившиеся в Московском государстве в XVI и XVII в.в., повлекли за собой усиленный отлив населения из внутренних русских областей и интенсивное заселение некоторых его окраин, в том числе и юго-восточной. Колонизационная волна докатилась до нашей окраины в последней четверти XVII столетия и оказалась настолько могучей, что в течении не многих десятилетий, не превышающих среднего предела человеческой жизни, дикое дотоле поле покрылось густой сетью русских и инородческих селений. Едва ли кто станет спорить против утверждения, что для того, чтобы понять во всех подробностях причины, ход и конечные результаты русской колонизации XVI — XVII в.в., необходимо до мелочей проследить эту колонизацию в пределах Саратовского края, т.-е. опять таки обратиться к изучению истории этого края за указанный период.

Казалось бы, что петербургская эпоха русской жизни с ее стремлением к нивеллировке, к уничтожению или подведению под общий уровень всех местных особенностей исключает необходимость областных историй.

В самом деле, приходится ли говорить об особой истории областей, когда вся жизнь их направляется и регулируется из одного центра по одному определенному, для всех одинаковому шаблону? Однако, и это не совсем так. Директивы, даваемые из центра, осуществлялись на местах, как теперь говорится, по-разному и приводили не к однородным, во всяком случае, не всегда одинаковым результатам. И задача местного историка выяснить угол преломления петербургских лучей на местах. Всем известно, конечно, стремление правительства Николая I к насаждению в русском народе казенного православия и искоренению религиозного разномыслия. Создавались особые учреждения в Петербурге, ведавшие дело борьбы с расколом, писались циркуляры, вызывавшие немедленные отписки с мест и т. д. В результате этой деятельности в столичных архивах накопились горы документов. Но тот, кто на основании только этих столичных документов вздумал бы писать историю старообрядчества в эпоху Николая I, впал бы в грубую ошибку. При всей добросовестности в лучшем случае он дал бы лишь картину правительственных мероприятий против религиозных отщепенцев. Подлинная жизнь, напр. старообрядчества, протекала на местах и может быть освещена только местными документами. Да и на местах она складывалась по разному, в зависимости от местных условий, и в Нижегородской, скажем, губ. старообрядчество жило не так, как в Саратовской. Кто же, кроме местных историков может подготовить материал для выявления истории старообрядчества во всей его широте и полноте. По этому поводу разрешу себе привести маленький конкретный пример. В отечественную войну правительство обратилось к дворянству с призывом жертвовать на общее дело борьбы с Наполеоном людьми и деньгами. Такое обращение в форме циркуляра было получено и саратовским дворянством; в положенный канцелярскими порядками срок, в Петербург был отправлен из Саратова ответ, что наше дворянство, ревнуя к престолу и отечеству, с радостью приносит на алтарь его. по стольку-то рекрут и по стольку-то рублей с 1000 душ. Между тем, исследование одного из местных историков показывает, что участие саратовского дворянства в войне 1812 года было подневольным, что собирание рекрут и денег велось принудительным путем, при постоянном стремлении отделаться от этой насильственно навязанной повинности, словом, что готовность к жертвам и патриотическое одушевление существовали только в той официальной бумаге, которая пошла в Питер. Т. о., историк, не опирающийся на местные исследования, а оперирующий только с материалами столичных архивов в уверенности. что в 1812 г. вся Россия была подстрижена по одной питерской мерке, неизбежно даст неверное освещение вопроса.

Мы имеем капитальный труд проф. Писаревского по истории иностранной колонизации в России, труд тем более ценный, что он целиком составлен на основании неопубликованных до того архивных материалов. Значительная часть этого труда посвящена немецкой колонизации в Саратовском крае по тем данным, которые проф. Писаревский нашел в архиве столичного учреждения, ведавшего вызовом и устройством в России колонистов. Документы, легшие в основу труда почтенного ученого, безусловно, конечно, подлинные и оперирует он с ними вполне научно. Тем не менее, даже после беглого просмотра находящегося в Саратове архива конторы иностранных поселенцев я не сомневаюсь, что знакомство с этим делопроизводством во многом заставило бы проф. Писаревского несколько иначе взглянуть на вопрос. Одно дело сочинять в столице проекты и циркуляры,—другое — в какой форме они выльются на местах. В этом случае могу опереться на авторитет проф. Кизепеттера, рецензировавшего труд Г. Г. Писаревского.

Такое крупное явление в жизни России второй пол. XVIII в. как пугачевщина, может быть понята во всех своих деталях лишь после работ на местах, в тех областях где действовал Пугачев или куда дошли отголоски вызванного им движения. И такое изучение — дело местных историков, в частности и саратовских. Для меня нет никакого сомнения, что архивные материалы саратовских архивов при надлежащей их обработке внесут не мало нового и свежего даже в такой, в значительной степени обследованный вопрос, как пугачевщина.

Но если бы мы ограничились лишь тем, что рассматривали бы нашу саратовскую историю только как подсобный материей для уяснения хода общерусского исторического процесса, мы оказались бы повинны в недооценке ее значения. Значение же это во всяком случае гораздо шире и глубже. Не следует забывать, что в пределах среднего и нижнего Поволжья имели место такие исторические явления, которые, с одной стороны, имеют цену сами по себе, а с другой — в значительной мере влияли на ход русской истории, на образование так часто уже упоминавшегося общерусского исторического процесса.

Ведь нельзя забывать, что именно в пределах нашего родного края сложилась и существовала в течение веков одна из сильнейших империалистических держав востока Европы, а именно Хозарское царство, так называемый Хозарский каганат. При благоприятных условиях автор этой книги надеется заняться историей Поволжья за средние века и тогда постарается подробнее выявить ту роль, которую сыграл в свое время Хозарский каганат. Теперь же скажу только, что роль эта вообще далеко не выяснена, а по отношению к нашему государству или не принимается в расчет или преуменьшается. Ведь именно хозары на далеком востоке Европы сделали то, что на другом конце свершил Карл Мартел. Они в течение веков сдерживали яростный натиск воинствующего ислама и не позволяли распространяться арабскому владычеству на север от Каспийского моря. Что касается культурных влияний на соседние с каганатом русские славянские племена, то не следует забывать, что и доселе, напр., мы пользуемся заимствованной у хозар системой веса и наш блаженной памяти серебряный двугривенный, есть прямой потомок того арабского диргема, который являлся xодячей монетой в хозарском царстве. Ни для кого теперь не секрет, что одной из причин, повлиявших на образование русского государства является факт подчинения хозарскому владычеству некоторых из русских племен. Можно идти дальше и доказывать с большой долей вероятности, что объединение и северных племен под властью варяжских князей в конечном счете не обошлось без посредствующего влияния тех же самых хозар. Ясно, что изучение истории Хозарского царства не лишено интереса и может повести к уяснению многих капитальных вопросов, почему и заслуживает, конечно, полного внимания. Но изучая историю хозар, разве мы тем самым не изучаем историю нашего Поволжья за время существования Хозарского царства.

Те бесконечные кочевнические племена, которые в течение долгого ряда веков, непрерывным потоком грозили затопить Европу, все прошли через наши степи. Особенно благоприятные условия приволжских мест задерживали их у нас иногда на много лет. И изучая данное явление, мы неизбежно должны обратиться к уяснению причин, задерживающих кочевников по средней Волге, т. е., опять таки обратиться к изучению прошлого нашего края.

Одна из таких волн, почти последняя по времени своего появления из глубин Азии, особенно прочно оседает на Волге, образовав здесь ту державу, которая известна под именем Золотой Орды. Ее столица—Сарай—делается центром, откуда татарское влияние распространяется на вековую данницу Золотой Орды—русскую землю. Вопрос о значении этого влияния на ход русского исторического процесса может быть оспариваем только в деталях, а не в целом. Татары наложили на нас такую печать, которую мы носим и по сей день и еще долго будем носить. Уж слишком тесно было многовековое сожительство, слишком близки связи с татарщиной, чтобы они могли пройти бесследно для русского народа. Несмотря на все успехи, сделанные исторической наукой, несмотря на обилие документального и археологического материала, растущего с каждым днем, мы до настоящего времени не имеем истории Золотой Орды. Книга немецкого ученого Гаммера-Пургшталя, насколько мне известно, была единственной и к тому же весьма неудачной попыткой в данном направлении. Придет время и мы, конечно, будем иметь работу, отвечающую всем научным требованиям. И такая работа будет опять таки по существу, историей среднего и нижнего Поволжья за XIII—XV вв., т. к. именно на территории Поволжья сложилось ядро татарской державы, в наших пределах находилась столица Золотой Орды, в нашей земле лежат кости тех ханов, перед которыми склонялись во прахе русские князья.

На ряде примеров я пытался показать то значение, которое изучение прошлого нашего края должно иметь для уяснения общерусского исторического процесса, служебное, так сказать, значение местной Саратовской истории. Также из ряда примеров мы видим, что она представляет и самодовлеющий интерес. Но теперь мне хотелось бы указать и на то, что история того края, который мы считаем своей родиной, прошлое этого небольшого клочка земли играло свою роль и в ходе мирового исторического процесса. Для того, чтобы облегчить эту задачу я позволю себе сделать небольшое отступление по вопросу о единстве мирового исторического процесса, о том, что изолированных историй не существует. В доказательство и пояснение я укажу только два примера, уже раньше меня использованные. другими, (Д. Н. Егоров. Империализм. Литогр. курс 1910—И г. г. лекция 1-я), на два факта: опин положительного характера— Греция, другой отрицательного — Россия эпохи Ивана Грозного. Обычно они рассматриваются как явления самобытные, подобных которым мы не наблюдали нигде в другом месте или в другую эпоху. И между тем, при ближайшем исследовании оказывается, что дело обстоит совсем не так. «Возьмем сначала положительный пример— греческую культуру. Всегда указывали и сходились на том, что значение греческой культуры колоссально, что древний мир и мы прежде всего связаны с греками, а не с римлянами тысячью отдельных нитей. Всегда указывали, что Греция оплодотворила всю дальнейшую культуру, а с другой стороны особенно подчеркивали, чго греки — это тип особого народа, с необычайной и нигде в прошлом не встречающейся талантливостью; народ, поставленный в необычайно удачные условия климатические и географические. Что климат здесь благоприятен,— на это уже сами греки обращали внимание. Это климат не располагающий к восточной неге и лени, так как здесь не жарко; или к апатии севера, так как здесь не холодно. Это климат умеренный, который позволяет гармонически развиваться всем особенностям человеческой души, всякой инициативе. Указывали на то, что географическое положение Греции как будто особенно выгодно. Она лежит на пути и перепутье между востоком и западом и невольно является передаточным и узловым пунктом. Море, которое Грецию омывает, -особенное, не разединяющее, а соединяющее и масса островов в море, окружающем Грецию (как выразился один грек), точно жемчужное ожерелье соединяет Грецию с одной стороны с М- Азией, а с другой— с Италией. Словом, здесь все условия сложились необыкновенно выгодно и удачно. С другой стороны—сам народ, необычайно талантливый, в таких условиях климата мог целиком проявить себя. Всегда указывали, что появление этого особенно талантливого народа,—откуда он появился — это вопрос спорный и точно времени его появления мы не знаем,—своего рода чудо. Высокая культура и талантливость это явления чисто греческие, явления самобытные и здесь культура как бы самозародилась. Почти все с этим молча, а иногда и превознося, соглашались, а именно —Греция является историческим феноменом, совершенно исключительным и новым».

«Но вот спрашивается, в самом ли деле Греция, ее громадная культура и то колоссальное влияние, которое эта культура оказывала и оказывает сейчас на нас, являются настолько обособленными и самобытными, имеется ли здесь чудо самозарождающейся культуры? Современная наука может ответить на этот вопрос только отрицательно. Но еще сравнительно недавно мы не могли бы дать такого категорического ответа. Теперь всякие колебания устранены и мы с уверенностью можем сказать: нет! Греки и их культура, как и всякая другая культура какого нибудь северного маленького племени или народа центральной Язии и Африки, выросла на основании той культуры, которая окружала в свое время Грецию и оказала на нее свое действие. Красивые слова и картины тех ученых, которые так превозносили самобытный греческий гений, не могли выдержать критики каких то невзрачных разбитых черепков, остатков расписных сосудов, каких то заржавленных обломков металлов, которые заступ археолога извлекает из недр земли. В течение многих десятилетий продолжалась как будто грязная, но на самом деле неоценимая и важная работа; и только в последнее время обрисовались новые, поражающие наше воображение, картины. Перед нами из-за непроницаемей до того завесы открывается новый мир, который должен привести к пониманию Греции, того, как сложилась греческая культура. Теперь можно прямо указывать на источник тех или иных культурных позаимствований, сделанных Грецией. Но все позаимствования Греция так или иначе переработала: она переработала чужую культуру также, как это делает и всякий другой народ. Этот новый мир, который открылся на нашей памяти, принадлежит эпохе, предшествующей исторической Греции, той, которую мы привыкли называть Микенской. Мы вправе сказать теперь, что Микенская эпоха есть ученический период Греции. Пока трудно с положительностью сказать, сами ли греки являются носителями этой микенской культуры, или они появились уже после, когда эта культура уже сложилась и как изголодавшиеся ученики с готовностью целиком восприняли ее; но важно то, что вся греческая культура не местная, она не самозародилась, она вся перенята у соседей, более культурных и более старых в культурном отношении: она вся восточного происхождения. Итак, только что приведенный «положитепьный» пример— Греции — как мы видим отпадает. Греция и греки представляют полную аналогию со всеми другими народами: новыми и старыми, крупными и малыми».

Перейдем теперь к другому примеру обособленности, на этот раз уже отрицательного характера, к Московскому государству XVI ст. Московское государство того времени—это далекая европейская окраина, с чрезвычайно невыгодными географическими и климатическими условиями.

Западно-европейские географы долго колебались в вопросе, составляет ли оно часть Европы или это азиатский клин, попавший в Европу и до Петра I бывший отрезанным от нее ломтем. Историю Московского государства с точки зрения заграницы можно было не изучать, так как она не содержит общеевропейских элементов, является местной историей. Но в последнее время эта точка зрения колеблется и удержать ее нельзя. Европейский интерес к русским делам начинали раньше с Петра I, потом стали углублять его и начинать с Алексея Михайловича, указывая, что уже у него есть те самые проявления, которые наблюдаются при Петре и которые он осуществил в течение своей жизни. Но и на этом западно-европейские историки не остановились. Указывали дальше, что уже Иван Грозный и его эпоха — это прототип эпохи Петра I. Указывали на то, что борьба Грозного со шведами в сущности таже самая борьба за путь к Балтийскому морю, которую мы наблюдаем при Петре Великой Указывали на то, что завязывание сношений с Англией есть ни что иное, как та же задача, которую преследовал и Петр с его поездками в Европу, кораблестроением и т. д., что все это миниатюра непосредственных прямых сношений с Западной Европой, к которым стремился и осуществил Великий Петр. Таким образом в определении момента, когда кончается якобы азиатский период русской истории, земечается сильное колебание. Хронологические границы передвинулись на 150 лет, а где есть колебание, там кроется какая то ошибка, на которой приходится остановиться.

«Но прежде всего приходится сказать несколько слов о стремлении Грозного к морю, о завязывании дипломатических и экономических сношений с Англией и, наконец, о стремлении его не только на 3-, но и на В; о взятии Казани и Астрахани, о покорении Сибири, в чем можно также видеть аналогию с Петром. Ведь и Петр интересовался нашими сношениями с Китаем и Персией не менее, чем связью Западом. Можно сказать, что стремление Грозного на Запад и на Восток должно быть поставлено в общеевропейские рамки. Пока эти явления не достаточно оцениваются именно потому, что их ставят и рассматривают только с точки зрения местной русской истории. Спрашивается, можно ли движение к морю —с одной стороны и стремление на Восток—с другой—вдвинуть в общеевропейские рамки и сказать, что таково было направление интересов тогдашней 3. Европы. Или м. б. это было случайное явление, м. б. Ермак просто шел в сторону наименьшего сопротивления, а вовсе не подчиняясь требованиям эпохи; пошел в Сибирь, сражался с различными полчищами, покорял их и завоевал, но совершенно не понимая насколько это завоевание значительно? Есть ли в этом движении какая нибудь внутренняя целесообразность, которую можно проследить не только здесь, но и на Западе, или это есть сцепление целого ряда случайностей? Поэтому в нескольких словах приходится сказать какой громадный переворот произошел в Европе в это время.

Мы знаем, что вплоть до XV в. все торговые сношения иинтересы были сосредоточены вокруг Средиземного моря, внутреннего моря между Яфрикой, Язией и Европой. Наибольшим интересом здесь пользовалась торговля с Востоком, с Индией и с Китаем. К торговому обмену по средиземному морю Европа привыкала сотни и тысячи лет; поэтому фактом колоссальной важности следует считать и считалось то, что в известный момент — приблизительно от начала до половины XVI ст. этот старый и всем привычный путь засаривается. Появляется новая Турецкая империя, которая долгое время отказывается от какого бы то ни было посредничества между Европой и Азией, врезывается клином и перерезывает экономическую жизнь Европы пополам.

Долгое время такие торговые итальянские республики, как Генуя и Венеция, целым рядом удачных шагов, а иногда путем постыдных уступок, добиваются того, что по временам Турция открывает им как бы лазейку, чтобы по прежнему они могли торговать по этому старому и выгодному пути, но все-таки торговля идет не прежним путем. Чувствуется постепенное замирание старого пути и мало по малу надвигается новая идея о возможности достигнуть того, что потеряно, каким нибудь окольным способом.

Происходит то, что называется открытием морского пути в Индию, затем в непосредственной связи идет открытие Америки со всеми, вытекающими отсюда последствиями. Какие результаты в торговой и экономической сфере влечет за собою этот новый, небывалый в истории путь. Он ведет к тому, что прежние торговые и распределительные центры должны уступить место новым. На место Венеции, Генуи, юга Франции и т. д. выступают страны и города, которые приняли участие в открытии этих новых торговых путей. Торговля с Средиземного моря перемещается на Атлантический океан к берегам Испании, Англии, Голландии. Сюда же перемещаются экономические и торговые центры тогдашней жизни. Все старые комбинации непреодолимо должны рушиться, должна пасть мощь целого ряда торговых городов, как Венеция и Генуя, и ряда торговых и экономически сложившихся организаций, которые укоренились на прежнем старом пути. Таких организаций в средние века было не мало, но можно для нашего примера указать на могущественный Ганзейский союз, который был силен не только старой дорогой, но и тем, что все, что привозилось с Востока в Венецию и Геную, он в разнос распространял по Европе, особенно по северной части ее. Он был гораздо сильнее какого либо северного государства своею внутренней сплоченностью и теми колоссальными капиталами, которыми он ворочал. Вследствие того, что старая дорога засорилась, дела Ганзы пришли в упадок. Одна за другой его конторы стали закрываться. И вот характерно, что Иван III, значит еще дед Грозного, как будто бы от себя закрывает и уничтожает ганзейский двор в Новгороде. Обычно это приписывается нерасположению Ивана III к Новгородской вольнице. Но новгородские порядки — сами по себе, а Ганзейский двор в Новгороде — сам по себе. В действительности дело объясняется тем, что ганзейский двор начал давать слишком мало доходу, чтобы им можно было компенсировать хлопоты, причиняемые его существованием Новгороду и государству, гл. обр., хлопоты международные. Уменьшение доходов было следствием падения Ганзы, а последнее было результатом упадка старого торгового пути по Средиземному морю. И вот перед нами открывается любопытный факт: в далекой Московии, в Новгороде, открытие новых путей и перенесение эконо-мического центра с Средиз. моря на Атлант, ок. учитывается немедленно. Иван III сейчас же ставит вопрос, что делать с этим падающим ганзейским союзом? Он не выгоден и московский великий князь прекращает с ним всякие дела. Его внук — Грозный—делает шаг дальше и опять в уровень с европейскими событиями.

Сейчас же после открытий, сделанных мореходами Испании и Португалии, с перемещением экономического центра на побережья Атлантического океана, начинается упорная борьба между Испанией и Англией. Эта борьба оканчивается поражением Испании и гибелью великой армады в 1588 году. Но в течение 30 лет идет борьба не на жизнь, а на смерть, пока решается вопрос, явится ли Испания монополистом на море и будет ли вместе с тем океан закрытым морем, или и другие народы будут пользоваться теми выгодами, которыми одно время были наделены Испания и маленькая Португалия. Спрашивается по этому, случайно ли выбор Грозного пал на Англию? Мы знаем, что в то время в Архангельск заходили не только английские корабли, но и голландские. Но время Голландии еще впереди; только Петр I будет увлекаться Голландией, как ею увлекалась тогда Европа. В эпоху же Грозного производит впечатление борьба Англии за преобладание—Англия побеждает и это, повидимому, отражается и на данном факте. Грозный вступает в торговые сношения не с Испанией или Голландией, а с Англией. Он идет темпом европейской жизни.

Даже такое явление, как покорение далекой Сибири, не только можно, но и должно вдвинуть в рамки общеевропейской истории. Дело в том, что когда Англия и Испания вели свой 30-ти летний спор и весы колебались то в ту, то в другую сторону, начинаются поиски новых путей соединения Европы с далекой Азией, и не только с Индией, но также и с Китаем — несметно богатым по тогдашним представлениям — стремились найти северный путь, ведущий на запад, т.-е. думали, что удастся найти пролив в материке С. Америки. И географическая номенклатура до сих пор сохраняет имена этих открывателей—Девиса, Баффина, Гудсона и т. д.; стремятся найти путь и в противоположном направлении: по северу на восток по Ледовитому океану вокруг Азии. Все эти попытки как раз современны Грозному и , мы будем еще иметь случай подробнее остановиться на них для уяснения вопроса о том, как они в конце-концов отразились и на истории нашего Поволжья. Итак, Европа стремится на восток, тоже самое делает и Грозный. Казань и Астрахань являются неудобными соседями, между прочим, и в торговом отношении. Они вредят торговым сношениям, также как и многочисленные мелкие сибирские князьки, загораживающие торговую дорогу в далекий Китай.

Чтобы очистить последний путь выдвигаются особые посты, которые направляют все глубже и глубже в Сибирь. Идея завоевания Сибири зародилась еще до Ермака; еще раньше составляли проект завоевания Сибири. Мы знаем, что еще в 1498 году русские появляются в Сибири в качестве колонистов и все более и более продвигаются вперед по долине Оби, т.-е., почти за целое столетие до официального покорения Сибири.

Это движение на восток идет в унисон с стремлением общеевропейским, как и ряд других фактов из эпохи царствования Ивана Грозного. Многое будет для нас ясней, если отрешиться от мысли, что русская история того времени, была историей только «самой по себе». Северная Европа — есть часть Европы и ее история есть только часть общеевропейской.

Характерна еще особенность, доказывающая, что Ермак идет не только под давлением собственного влечения к завоеваниям, но и под влиянием общеевропейского настроения в пользу отыскания новых путей на восток. Ермак идет по совершенно определенному пути, по старой торговой дороге, настолько старой, что мы можем проследить ее вполне до VIII века нашей эры, значит, на протяжении 7—8 столетий. Это очень любопытно: Ермак идет не наугад, а по проторенному пути, который, по обстоятельствам для нас неясным, был оставлен и заменен новыми и лучшими, вероятно, теми южными путями, которые в XVI ст. были окончательно перерезаны турками.

Из этих двух примеров—Греции и Московского государства мы видим, что нет в мире такого исторического народа, который имеет свою собственную историю, который начинает свою историю и культуру, а не получает ее извне, который живет только своей собственной жизнью. Он должен подчиняться тем требованиям и проявлениям, которые данная историческая эпоха выдвигает для всех его соседей.

В заключение позволю себе указать еще на один пример того, как далеко простираются исторические нити, связывающие в одну ткань жизнь всех народов. В последнем печатном труде покойного уже теперь акад. Я. Д. Шахматова (Древнейшие судьбы русского народа) приводятся очень веские соображения в пользу того, что распределение славянских племен на русской территории к X в. сложилось в зависимости от распадения аварского царства. В этом случае разгром аваров Карлом В. и его преемниками немедленно и неизбежно повлек за собой движение кривичей к верховьям Оки и Волги, хотя, конечно, ни одному кривичу не приходило в голову, что он двигается под влиянием повелительной необходимости, вытекающей из военных успехов совершенно неизвестного ему франкского короля.

Связь событий, совершавшихся в нашем Саратовском Поволжье с общеевропейской историей может быть прослежена до времен глубочайшей древности и вытекает эта связь из географического положения, занимаемого краем. По этому поводу позволю себе привести несколько выдержек из недавно опубликованного труда одного из наиболее выдающихся исследователей прошлых судеб юга России (М. И. Ростовцев. Элиннство и Иранство на юге России). Степи юга России, говорит он, широко раскинувшиеся от Дуная и вплоть до предгорий Урала, к северу от Черного моря, Кавказа и Каспийского моря, сыграли в культурно-историческом развитии человечества не маловажную роль. Строение местности и географическое положение в значительной степени предопределили эту роль. Степи юга России, частью богато поросшие травой, частью покрытые лесами и перелесками, особенно по многочисленным, типичным для юга России, балкам и оврагам, доходят до самых берегов Черного моря. Северное побережье Черного моря, за исключением южного берега Крымского полуострова, и все побережье Азовского моря сплошь степные. Тесно связанная с морем южнорусская степь перерезана рядом могучих рек, каждая с широкоразвитою системою притоков: Днестр, Буг, Днепр, Дон, наконец, Волга и Урал. Между Черным (с Азовским) и Каспийским морями степи подходят к Кавказскому горному хребту; на западе они тесно связываются с могучим Дунаем и его бассейном; на востоке сближаются с предгориями Урала и сливаются с прикаспийскими, приаральскими и южно-сибирскими степями; на севере они составляют одно неразрывное целое со всей центральной и северной Россией.

Этим область южнорусских степей поставлена была в ближайшую связь с рядом важнейших центров культурного развития древнего мира. Она была, прежде всего, естественным продолжением могучего иранского культурного мира, определяющего собой культурную физиономию прикаспийской и приараль-ской Азии и тесно связанного с культурным миром Месопотамии.

Через Кавказ южнорусские степи находились в ближайшем и теснейшем общении с творческой культурой и государственностью М. Азии и Закавказья, создавшей последовательно ряд мощных мировых держав: Митанни на востоке и Хетское царство на западе, позднее (в IX—VIII в.в. до Р. X.) закавказское Урарту, Халдское или Ванское царство с центром у Ванского озера. Здесь родилась и упрочилась своеобразная и самостоятельная цивилизация, определившая на долгий ряд веков культурное будущее малоазийского мира.

Эти области в науке принято обозначать именем алародийских, автором которого является Геродот, или по новейшей, созданной в России терминологии, библейским именем яфетических. Как показывают новейшие лингвистические открытия, алародийцы или яфетиды более близко связаны, может быть, с арийцами Западной Европы — кельтами и италиками, чем это мы предполагали до сих пор.

С этим миром, имевшим огромное значение в истории нашего юга, южнорусские степи соединяло и Черное море; южное ere побережье, заселенное сплошь племенами алародийской ветви, стоит в неразрывной рвязи с глубоко вдвинутым в Черное море Крымом, главным образом, с его гористым южным берегом. Превосходные гавани южного побережья Крыма всегда были, и не могли не быть, широко открытыми воротами для культурных влияний, шедших из таких же прекрасных гаваней южного л побережья Черного моря: Трапезунта, Гераклеи, Синопя, Лмиса. Крым же, с своей сгороны, является южным, выдвинутым в море форпостом южнорусских степей.

Не менее прочны и неизбежны были, однако, связи южнорусских степей с западом. Если на востоке южнорусские степи неотделимы от степей западной Азии, то на западе они доходят до берегов Дуная и его притоков и этим ставятся в тесную и неразрывную связь со всем югом средней Европы и сечером Балканского полуострова, т.-е. со всей той европейской так называемой доисторической культурой, самостоятельность и высоту достижений которой ярко доказали новейшие работы по доисторической археологии Европы.

Ближайшим образом юг России соединен как раз с тою частью западной Европы, которая дала в области доисторического творчества наибольшее количество оригинальных и творческих достижений, со сферой распространения так называемой керамики спирали и меандра, определяющей собою наиболее пышный расцвет ново-каменного и медно-каменного века в западной Европе. Эта связь с средней Европой косвенно соединяет южнорусские степи и с греко-латинским миром, постольку, поскольку Дунай и его притоки доходят своими верховьями почти до берегов Адриатики и Эгейского моря.

Не этот путь, однако, привел степи юга России в ту ближайшую связь с эллинским миром, которая, как и связь с востоком, положила свою печать на культурную физиономию юга России. Этой тесной, многовековой и неразрывной связью южнорусские степи обязаны были Черному морю, берега которого, по существу, составляют продолжение средиземноморского побережья как азиатского, так и европейского. Естественные каналы—Дарданеллы и Босфор — и ласкающее Мраморное море были широкооткрытой дорогой из Средиземного в Черное море, давая приют мореплавателям в ряде превосходных гаваней, цепь которых продолжается затем и по всему северному и южному побережью Черного моря, на юге ряд превосходных горных бухт, на севере—устья больших рек и ряд единственных в свеем роде гаваней Крыма.

В силу всех вышеуказанных связей и в силу своей структуры степи юга России объединили в себе все названные выше, определяющие мировое развитие, культурные струи, взаимодействие которых создало тот культурный облик степей юга России, который открывается перед внимательным исследователем. Самостоятельным и творческим центром культурного развития южно-русские степи сделаться не могли. Слишком широко открыта была дорога по этой широкой равнине для передвижения крупных масс населения с востока на запад и с запада на восток, чтобы возможно было здесь устойчивое, длительное и самостоятельное развитие, Степи с их раскошными травами всегда манили к себе конных кочевников, движения которых с востока на запад не могли задержать даже могучие реки, зимою покрывающиеся льдом. Между тем, с севера и с юга движению в эти стороны были поставлены непреодолимые преграды: — с юга — моря и Кавказ, с севера — леса и болота центральной России. Создавался как бы широкий степной коридор, связывавший Азию и Европу.

Но сам по себе этот коридор давал такие преимущества поселенцам, которые заставляли движущиеся массы подолгу задерживаться в нем и употреблять все усилия, чтобы удержать и укрепить его за собою. Роскошные пастбища, легко превращавшиеся в тучные поля и нивы, достаточное количество леса для построек и топлива, могучие, легко судоходные, тихие реки, необычайно богатые рыбой и связанные с морем, легкое получение металлов из соседнего Кавказа и Урала, огромный запас пушнины, сплавлявшейся по рекам из средней России и обеспечивавший от лютых подчас морозов,—все это привязывало поселенцев к этой благословенной стране и заставляло их пытаться создавать здесь сильные государственные образования.

Обеспечить их прочность было, однако, не легко. Естественных, легко защищаемых границ ни на востоке, ни на западе не было. Удержать сильное движение сплоченных масс было поэтому делом трудным, а подчас и неисполнимым, особенно если приходилось бороться на два фронта. На юге море, незнакомое и чуждое степнякам—кочевникам, давало возможность развиваться крепким и богатым городским поселениям пришлых эллинов. Завоевательное движение на север конным степнякам было не под силу, а между тем, реки открывали широкую дорогу северянам для движения на юг, к берегам южного моря.

В силу всех этих причин государственные образования в степях юга России, регулярно появляющиеся и существующие иногда по нескольку столетий, не могли быть прочны, тем более, что у них не было и естественного центра. Но они от времени до времени могли сплачиваться и утверждаться и в эти промежутки создавать очаги оригинальной и интересной культуры, где, по необходимости, смешивались культурные достижения востока, юга и запада.

Эта смешанная, богатая культура этап за этапом шла на север по великим водным путям и здесь оплодотворяла местные начатки культурной жизни, сочетаясь со встречными течениями, шедшими с севера и, гл обр., с северо-запада. Этот не прекращающийся поток для истории русской культуры есть явление первостепенной важности, определяющее собою культурное развитие России и делающее истории степей юга России составной частью истории России вообще, без которой история России нами никогда понята и оценена не будет.

Но этим роль степей юга России не исчерпывается. Одно за другим культурные государственные образования южных степей России под напором могучих вопн, движущихся с востока народных масс проталкиваются все далее и далее на запад и здесь вливаются в море средне-европейской культуры, насыщая ее новыми и творческими элементами.

Этим культурная история южно-русских степей входит в историю культуры З. Европы и требует к себе самого пристального внимания. Без ее изучения многое в истории З. Европы останется навсегда загадочным и непонятным.

Все сказанное относится вообще к степям юга России и по отношению к нашему краю не всегда может быть прослежено с полной отчетливостью и полнотой. В особенности следует это заметить по отношению к древнейшей эпохе. Зависит это, однако, не от того, чтобы нижнее и среднее Поволжье в данном отношении представляло собою какое-то особое, отличное от всего юга России явление. Конечно, и наша область имеет свои особенности как в структуре, так и в географическом положении, влиявшие на культурную жизнь этой части обширной степной области. Но все такие особенности лишь накладывали некоторый своеобразный отпечаток на одинаковую в общем историческую физиономию. Трудность выявления культурных взаимоотношений для нашего края в древнейшую эпоху зависит исключительно от состояния наших познаний в этой области, вытекающего в свою очередь от состояния источников познания.

Слишком еще мало имеем мы в своем распоряжении памятников материальной культуры для познания того, кто, как и под какими воздействиями обитал в наших местах в древнейшую эпоху заселения их человеком. Но такое явление только временное: археологическое обследование Саратовского края на вполне научных основаниях еще едва начинается и не только каждый год, но даже каждый день и час могут принести нам неожиданные открытия в этой области. Однако и гого немного-го, что уже имеется в нашем распоряжении, достаточно для обоснования полной вероятности, если не прямых сношений, то. по крайней мере, культурных отражений, связующих культуру нашего Поволжья в древнейшую эпоху с востоком. Месопотамией, греко-римским миром и западом Европы. Для подтверждения этого достаточно привести на память лишь некоторые предметы, хранящиеся, напр., в местном археологическом музее, или некоторые факты из недавних археологических раскопок и разведок. Так, напр., в музее Саратовского О-ва И. Л. и Э имеются клиновидные медные топорики, по типу своему весьма близкие к тем, какие находятся в Вавилонии. Здесь на месте они изготовлены быть не могли уже хотя бы потому, что никаких металлов, в том числе и меди, в наших местах не имеется. Т. о., мы имеем здесь пело с привозным товаром. Я не хочу этим сказать, что указанные топорики пришли сюда прямо из Месопотамии, но во всяком случае какая-то связь, прямая или косвенная, существовала между Поволжьем и далекой Вавилонией еще задолго цо нашей эры. А где существовала связь, там, тем самым, мы должны считаться и с культурными влияниями. Для несколько позднейшей эпохи гораздо ощутительнее связь с более близким для нас Закавказьем и попадающиеся на территории Саратозского края в значительном количестве уродливые, литые из мепи, изображения человечков, несомненно или происходят из стран, лежащих за Кавказским хребтом, или, если и создались здесь на месте, то несомненно под сильным влиянием процветавшей в Закавказье культуры.

Находки поделок из таких горных пород, нахождение которых возможно только в глубинах восточной Дзии, опять таки с очевидностью указывает на существование каких-то взаимоотношений нашего края с далеким востоком.

Раскопки 1920 года, а также и более ранние обследования, произведенные на городище близ с. Терновки Камышинского у., дали намеки на то, что нашему краю не чужды те площадки, которые в Киевском Триполье дали такую массу находок, характерных для культуры спирали и меандра, и которая по месту первоначального открытия следов ее в России носит название трипольской. Если дальнейшие находки подтвердят предположе-ния наших археологов, то мы будем иметь в своих руках несомненные доказательства того, что западно-европейские культурные отражения эпохи новокаменного века ощущались и на самом крайнем востоке европейского материка. Не следует забывать и о наличии находок, носящих несомненно Готский характер. Связь Саратовского Поволжья с греко-римским миром доказывается такой массой находок всякого рода, что в длительном и довольно прочном существовании ее не может быть никаких сомнений. В местном музее хранятся греческие торговые Пломбы, найденные на городище близ п. Дубовки. По определению такого специалиста в греческой эпиграфике, каковым является академик Латышев, они относятся к VI в. до Р. Хр. Монеты различных черноморских греческих колоний вовсе не редкость на территории нашего края. Также обычны находки и римских монет 1—III в. по Р.Х. Что эти сношения влекли за собой известное воздействие на культурную жизнь населяющих наши степи народностей доказывают те бытовые остатки, которые добыты, напр., из раскопок по р. Латрыку, на границах Саратовского и Аткарского у.у. Леюм 1920 г. при раскопках одного кургана по р. Еруслану недалеко от села (теперь города) Ровного при одном из погребений было обнаружено несколько скарабеев. По предварительному обследованию проф. Баллода скарабеи относятся к римской эпохе и эта маленькая подробность дает лишний штрих в подтверждение указанной мною интенсивности сношений Поволжья с областями, имевшими римскую культуру.

Еще большее количество всякого рода находок можно привести в подтверждение того положения, что Саратовское Поволжье некогда целиком входило в сферу влияния скифской державы, если только не составляло одну из провинций этого обширного и могущественного государства. Типичные для скифов бронзовые стрелки тысячами извлекаются из песков Камышинского уезда; столь характерные медные котлы, форму которых невозможно смешать ни с какой другой, прямые мечи, удила особого вида и т. д., так обычны в нашем крае, что нет, кажется, ни одного, даже самого маленького, собрания древностей, где бы мы не встретили таких предметов. Конечно, центр скифской культуры и державы находился далеко на запад от Велги. но влияние ее у нас так очевидно, что его не приходится доказывать.

В своем затянувшемся обзоре я привел не мало фактов, показывающих, что Саратовское Поволжье лежало на пути куль-турных и народных движений, шедших с востока на запад и в обратном направлении. Весьма естественно, что проторенными в течение тысячелетий дорогами человечество начало пользоваться и дая целей торговых. Лично я не сомневаюсь, что торговые пути, идущие в широтном направлении, пересекали наше Поволжье с незапамятных времен. Но слишком еще мало документальных данных можно пока привести в подтверждение подобного утверждения и приходится ограничиться пока лишь одними намеками, доставленными в наше распоряжение немногими находками и случайными историческими свидетельствами. Я только что говорил о находке близ посада Дубовки свинцовых греческих пломб VI в. до Р. Хр. Сами по себе эти вещицы так неказисты и малоценны, что не могли быть предметом чьего-нибудь желания и единственное, поэтому, возможное объяснение их нахождения в пределах нашего края заключается в том, что они попали сюда лишь вместе с теми товарными тюками, которые этими пломбами скреплялись. Если это так, то уже за шесть веков до нашей эры существовали какие-то торговые сношения между черноморскими греческими колониями и нашей Волгой. Путь, которым зашли к нам пломбы, в данном случае намечается вполне естественно: от Воспора или Танаиса, как наиболее близких к Поволжью греческих колоний, Доном до Переволоки и затем сухим путем на Волгу. Для данной эпохи дальнейший путь не ясен, но если принять во внимание сравнительную многочисленность находок греческих колониальных и римских императорских монет раннего периода в наших заволжских степях, то позволительно догадываться, что древняя торговая дорога могла направляться от низовьев Волги степью к Уралу. Этот путь под влиянием тех или иных политических комбинаций по временам засаривался, но никогда ле забывался и средние века, унаследовавшие торговые дороги древности, унаследовали, между прочим, и его. В VI ст. византийские императоры, в поисках обходных путей помимо враждебной Персии, вспомнили и о старом пути через приволжские места на восток и в течение нескольких десятков лет пользовались им для сношений с возникшей в глубине Азии турецкой державой, добывая из далекого Китая драгоценный в то время шелк.

Дорога через волжские низовья на восток более популярной становится к концу средних веков (б. м-, такое впечатление получается и от обилия документов для данной эпохи) и итальянские, вообще средиземноморские торговцы, пользовались ею долго и охотно.

Помимо только что указанного пути с запада на восток в пределах нашего края пролегал и еще один старый и торный путь— с юга на север, т. е. в меридиональном направлении. Путь этот шел по течению р. Волги, и теперь еще являющейся одной из самых удобных дорог для грузов, следующих в меридиональном направлении. Трудно думать, чтобы спокойное течении красавицы Волги не было использовано для торговоэкономических целей с самых первых времен поселения на ней человека. Отвергая это, мы лишаем себя единственно возможного объяснения тех взаимоотношений, которые в культурном отношении наблюдаются с глубочайшей древности между областями, расположенными по Волге и ее притокам. Зато тем яснее торговое значение волжского пути для средних веков. Шведский ученый Арне рядом неопровержимых фактов с большой убедительностью доказал, что норманны для своих сношений с востоком использовали течение Волги гораздо раньше, чем вошел в употребление знаменитый путь из варяг в греки. По крайней мере с 800 г. Волга сделалась нитью, соединяющей прикаспийские страны с северозападом Европы. Это значение ее особенно возросло с конца XVI в. и не утрачено ею до наших дней.

Т. о-, наш край лежит на пересечении двух древнейших путей: одного из южной Европы в ср. Азию и другого —из северо-западной Европы в Персию и окружающие ее страны. Это положение определяет роль Саратовского края и его исторические судьбы на протяжении целого ряда веков. Это же положение связывает его судьбу непосредственно с историческими судьбами тех европейских стран, жизненные интересы которых затрагивались путями, проходящими по краю. Другими словами: история нашего родного края тем самым входит и в общеевропейскую историю.

Волга начинается на Валдайской возвышенности (вытекает из ключа у деревни Волговерховье на высоте 228 метров). Её принято делить на Верхнюю — от истока до устья Оки, Среднюю — от устья Оки до устья Камы, Нижнюю — от устья Камы до Каспийского моря. В своем начале Волга похожа на ручеек. Затем она протекает через небольшие озера — Верхит, Стерж, Вселуг, Пено, Волго. От города Тверь до устья на Волге построены гидротехнические сооружения. Между Тверью и Рыбинском находятся Иваньковское, Угличское и Рыбинское водохранилища.

Главные притоки Верхней Волги — Тверца, Медведица, Молога, Суда, Кострома, Унжа.
В среднем течении река становится шире. Она протекает у северной окраины приволжской возвышенности. Главные притоки Средней Волги — Ока, Сура, Свияга, Ветлуга.
В нижнем течении после впадении в нее Камы волга становится могучей рекой. При впадении в Каспийское море образуется широкая дельта.

Большая часть притоков находится в верхнем и среднем течении. Левые притоки полноводнее правых. Большая часть бассейна Волги располагается в лесной зоне. Больше 60% приходится на снеговое питание, 30% — на грунтовое, а на дождевое — всего 10%.

В верхнем и среднем течении река замерзает в конце ноября, а в нижнем — в начале декабря. Вскрывается она в начале апреля, в низовьях — в середине марта.

В Волге обитает 70 видов рыб (осетровые, вобла, лещ, судак, сазан, сельдь). Сегодня улов рыбы сильно сократился из-за ухудшившейся экологической ситуации. В Волгу и ее притоки сбрасывается 17,5 кубических километров сточных вод ежегодно.

По Волге проходят постоянные туристические маршруты. В её бассейне расположены Астраханский, Волжский, Камский, Жигулевский, Приокско-Террасный заповедники.

Самые популярные порты — Тверь, Ярославль, Кострома, Нижний Новгород, Чебоксары, Казань, Ульяновск, Тольятти, Самара, Саратов, Волгоград, Астрахань.

Первые упоминания о реке встречаются еще в трудах Геродота. В трудах античных авторов она именовалась — Ра («щедрая»). Арабы называли ее Итиль («великая река»). В «Повести временных лет» Она называется уже Волга (от древнерусского «жидкость, вода). Волга стала крупнейшим водным путем.

В годы правления Федора Ивановича русское государство построило на Волге несколько городов-крепостей для охраны торгового пути от нападения степных кочевников и воровских казаков. В 1586 году была построена крепость Самара в устье одноименной реки. В 1589 году была построена крепость Царицын: в месте переволоки судов из Волги в Дон. Летом 1590 года был основан город Саратов.

По вопросу о месте основания города Саратова до сих пор продолжаются споры. Наиболее вероятно, что Саратов был основан на правом берегу Волги, на высоком мысу при в падении в Волгу реки Гуселки. Работами по строительству города Саратова руководил опытный градостроитель князь Г. О.Засекин. Название города, по-видимому, происходит от тюркского названия «Сара тау»- желтая или красивая гора.

Первоначально в Саратове проживало несколько сот человек, преимущественно стрельцов и служилых казаков. В начале 17 века, в период Смутного времени, наш город подвергся нападению отрядов атамана Заруцкого и осенью 1613 года полностью сгорел. В начале зимы более 200 саратовских стрельцов добрались до Самары и рассказали о судьбе нашего города. Город был заново построен на левом берегу Волги. В 1617 году он располагался на реке Саратовке на окраине современного города Энгельса.

До середины 17 века Саратов сохранял очень важное значение, как крепость на южных рубежах России. В 1628 г. наш город подвергся нападению Каганских татар, после чего город пришлось отстраивать заново.

Первая отрасль хозяйства, которая развивалась в нашем городе — торговая. Это было связано с выгодным расположением нашего города на перекрестках волжского и сухопутных торговых путей — на Урал и на Москву. Важное значение в Саратовской торговли занимали степные кони, необходимые для обеспечения русской армии. Первой производящей отраслью хозяйства, которая стала развиваться в нашем крае с появлением русских людей — рыболовство. Саратовский край стал крупнейшим центром рыболовства и рыбной торговли в России. Именно с рыболовством было связано основание первых русских сел в нашем крае. Все они выросли на волжских берегах. В большинстве своем они были основаны крупнейшими московскими монастырями.

По-видимому, первое русским село нашего края — село Воскресенское, которое было основано Воскресенским монастырем в середине 17 века. Вслед за ним, Новоспасский монастырь основал село «Малыковка» (современный Вольск) и «Терса». В 1685г. Московский Чудов монастырь основал село «Сосновый остров», ныне г. Хвалынск.

Во 2 половине 17 века начинается процесс земледельческого освоения Саратовского правобережья. Этот процесс был неразрывно связан со строительством засечных черт на южных границах Саратовского края. В 1654 г. была построена Сибирская черта. В 1683 г. была построена Пензенско-Сызранская черта, начало которой было положено строительством г. Пензы. Раньше всего русские земледельцы появились на правом берегу Хопера. Затем стало осваиваться на междуречье Хапра и Медведицы. Город Петровск был назван в честь Петра I и был основан в 1697 г.

Неолитические стоянки обнаружены возле сел Алтата Дергачевского района и поселка Алексеевка Хвалынского района. Всемирно известные находки археологов были сделаны на территории нашего края для эпохи меднокаменного и бронзового веков, когда здесь жили племена: ямной, катакомбной, срубной культур. Наиболее знаменит клад из 65 бронзовых вещей, обнаруженный возле села Сосновая Маза Хвалынского района, а также реконструкция внешнего облика девушки из кургана у села Бережновка у реки Яруслан. В первом тысячелетии до н.э человечество вступило в железный век. На территории нашего края проживало примерно с 7 века до н.э до 4 века н.э воинственные племена сарматов. Наиболее интересные находки сарматских памятников обнаружены возле села Новопривольное Ровенского района. В первые столетия эпохи средневековья через наш край прошло несколько волн степных кочевников, передвигавшихся из центральной Азии в Европу. Это были гунны, болгары, венгры, печенеги, половцы. Очень важная страница в истории нашего края открылась в 13 веке.

В 1241 году оформилось одно из крупнейших государств средневековья, известное под названием Золотая Орда. В ее состав входили земли Средней Азии , Казахстана, Сибири, Поволжья, Северного Кавказа и Северного Причерноморья. Основателем государства был внук Чингисхана Хан-Батый, а столицей — город Сарай-Бату. В середине XIII века на территории современного Саратова был основан город под названием Увек. Буквальный перевод названия Увек- «Башня». По оценкам современных исследователей, Увек являлся вторым по величине городом Золотой Орды. Крупным торговым и ремесленным центром.

Уже в 1262 году о нем упоминал в своей знаменитой книге итальянский купец и путешественник Марко Поло. В XX веке на Увеке развернулись археологические раскопки, которые были к сожалению остановлены после строительства Волгоградской ГЭС и затопления водохранилищ. Проведенные раскопки дали не мало интересных результатов. Установлено, что на Увеке существовал монетный двор. В городе действовал водопровод из керамических труб. Археологи обнаружили следы русской колонии в городе Увеке. Особенно знаменитой является находка каменной печати великого князя Михаила, на месте которой была воздвигнута православная часовня. Город Увек исчез с лица земли в 1395 году в результате нашествия Тамерлана (Тимура).

Город после этого не был восстановлен и археологи его называют Волжскими Помпеями. Гибель Увека была связана с упадком Золотой Орды, которая вступила в закономерный этап развития любого государства эпохи средневековья — стадию феодальной раздробленности. Крупнейшими осколками Золотой Орды в Поволжье были Казанское и Астраханское ханство.

За годы Советской власти здесь созданы 16 промышленных предприятий и строительных организаций: арматурный завод, предприятия заволжских электросетей, контора бурения № 7 управления «Саратовнефтегаз», молкомбинат, птицекомбинат, межколхозная птицефабрика и другие.

Станция Красный Кут — крупный железнодорожный узел, имеющий вагонное депо.

В городе немало культурных учреждений: два кинотеатра, один из них широкоформатный, Дом культуры, музыкальная школа, две библиотеки.

В Красном Куте есть летное училище Гражданского воздушного флота, сельскохозяйственное профтехучилище, строится сельскохозяйственный техникум. Здесь находится государственная селекционная станция, где выведены сорта пшеницы «мелянопус» и много других сельскохозяйственных культур.

В настоящее время Ершов является значительным железнодорожным узлом. Железная дорога идет и на запад — в Саратов и в Москву, и на восток — в Уральск, Сибирь и Среднюю Азию. На север отходит железнодорожная ветка на Пугачев и Балаково.

При станции Ершов есть локомотивное депо и вагоноремонтный пункт с крупными мастерскими.

Кроме предприятий, связанных с железной дорогой, развивается пищевая промышленность: промкомбинат, молочный комбинат, пищекомбинат, мельница, инкубаторная станция, птицекомбинат, элеватор.

Город хорошо озеленен. На окраинах созданы искусственные водоемы, имеющие важное хозяйственное значение.

Вблизи Ершова находится опытный пункт Научно-исследовательского института сельского хозяйства Юго-Востока с орошаемыми полями, садами и полезащитными лесными полосами.

К городу близко подходит железнодорожная линия Красный Кут — Александров Гай.

Население города на 15 января 1971 года составляло 13,4 тысячи человек.

До революции в Новоузенске почти не было промышленности, кроме паровой мельницы да кустарного кирпичного завода.

В настоящее время работают большая механизированная мельница, маслодельный, томатный и хлебопекарный заводы. Намечается строительство мясокомбината. В Новоузенске есть все условия для создания крупной пищевой промышленности, особенно мясной, маслодельной и сыроваренной.

Природные запасы глины, мела и песка позволят значительно расширить производство строительных материалов, прежде всего кирпича и черепицы.

Из учебных заведений, кроме общеобразовательных школ, в городе есть ветеринарный техникум и училище механизации сельского хозяйства.

Вокруг степного города создается зеленое кольцо. Уже разбит большой фруктовый сад. Создан лесопитомник, в котором выращиваются саженцы для фруктовых садов, полевых, придорожных и приовражных лесных полос, для озеленения населенных пунктов. Вблизи Новоузенска находятся искусственные лиманы и орошаемые плантации зерновых и овощных культур.

В наше время город превратился в промышленный, железнодорожный и культурный центр Саратовского Заволжья (34,5 тысячи жителей). Построены заводы железобетонных изделий и автомобильных запасных частей.

Значительное развитие получила мукомольная промышленность. Мука из Пугачева идет в Москву, Ленинград и на экспорт. Есть ликеро-водочный завод, пивоваренный, пищекомбинат и крупный молочноконсервный комбинат.

Налажена деревообработка и производство кирпича.

Гидромелиоративный техникум, училище механизации сельского хозяйства, Дом-музей В. И. Чапаева, краеведческий музей, несколько клубов, Дом учителя, 5 библиотек, музыкальная школа, театр народного творчества — все это возникло при Советской власти.

С преобразованием Волги и Большого Иргиза в заволжских районах будет создано крупное орошаемое земледелие. Это благотворно скажется на дальнейшем развитии экономики города, жизнь потребует создания новых промышленных предприятий по переработке сельскохозяйственного сырья и по производству сельскохозяйственных машин,

В Пугачеве родился выдающийся советский писатель А. Н. Толстой.